Идеальный сын

Глава 47. Эрика

У здания суда толпятся репортёры, поэтому мы следуем инструкциям Лэндона и заходим с чёрного хода. Слава богу, они не могут использовать имя Лиама, но я не уверена, где заканчиваются ограничения. Если весь интернет знает, кто он, репортёры тоже знают. Возле нашего дома их пока нет, но, возможно, скоро будут. И если Лиама будут судить как взрослого, что, по словам Лэндона, весьма вероятно, я боюсь, что все эти ограничения исчезнут.

В последний раз я была в зале суда, когда работала в жюри присяжных почти десять лет назад. В задней части есть ряды скамеек для людей. Деревянный стол для защиты и один для обвинения, а затем возвышение впереди, где восседает судья. Когда мы с Джейсоном и Ханной садимся на скамейку сзади, меня смутно это напоминает поход в церковь. В церкви я не была дольше, чем в здании суда.

Может, нам следовало быть более религиозными. Может, это спасло бы Лиама.

Судья уже сидит в передней части зала. Достопочтенный Джордж Мэйкомб. Он стар – достаточно стар, чтобы быть моим отцом, с густой белой шевелюрой и аккуратно подстриженной бородой в тон. Лэндон сказал, что судья Мэйкомб склонен к снисходительности, хотя когда дело касается убийства молодой девушки, всё может быть по–другому.

Минут через десять судебный пристав вводит Лиама в зал, и я впервые вижу сына с тех пор, как его забрала полиция. На нём мятый оранжевый тюремный комбинезон, который ему великоват, и выглядит он ужасно. Его скула всё ещё фиолетовая от удара Тайлера, под глазами тёмные круги. Он выглядит так, будто совсем не спал прошлой ночью. Он выглядит настолько плохо, что Ханна ахает, когда видит его.

На мгновение он выглядит не как шестнадцатилетний, на пороге взрослой жизни – он выглядит как испуганный маленький мальчик. Мой маленький мальчик. Тот самый мальчик, у которого целый год была щербатая улыбка и который показывал пальчики, чтобы назвать свой возраст. Я больше всего на свете хочу подбежать к нему и обнять. Я хочу защитить его от этого.

Но не могу. Я делала всё, что могла, и потерпела неудачу.

У нас даже нет возможности поговорить с ним. Лиама ведут прямо на его место, но он видит нас. Он не машет, но кивает – думаю, восторженное приветствие было бы неуместно для обвиняемого в убийстве. Я морщусь, вспоминая, что последнее, что я сказала ему, – умоляла сказать нам, где Оливия. Как я могла сказать это при полиции? Да, я имела это в виду, но это было неправильно. Интересно, ненавидит ли он меня.

Лэндон объяснил нам, что произойдёт сегодня. Присяжных не будет, но будут зачитаны обвинения, Лиам заявит о своей невиновности, затем судья Мэйкомб установит залог. Если вообще установит. Учитывая, что его обвиняют в убийстве, гарантий нет.

Прокурор – женщина по имени Синтия Файнштейн, около сорока, с чёрными глазами и злой гримасой, навсегда застывшей на губах. Она выглядит так, будто хочет лично приговорить моего сына к электрическому стулу. Когда она встаёт, чтобы говорить, её голос низок для женщины и внушителен.

– Ваша честь. – Она обращается к судье, её чёрные глаза темнеют ещё больше. – Есть веские доказательства того, что Лиам Касс несёт ответственность за исчезновение Оливии Мерсер. Многие другие ученики подтвердили, что он встречался с ней. Его видели у её дома в два часа ночи, и свидетельница видела, как она садилась в его машину. Её волосы и её кровь были найдены в багажнике его машины при последующем обыске. В этом деле нет других подозреваемых или лиц, представляющих интерес. Оливия Мерсер пропала три дня назад, и, учитывая кровь в его машине, есть много веских причин полагать, что он убил её и спрятал тело. – Файнштейн делает паузу. – Учитывая серьёзность этих обвинений и неопровержимость доказательств, у подсудимого есть все основания покинуть город, чтобы избежать осуждения.

Когда прокурор говорит так, это звучит очень убедительно. Если бы я была судьёй, я бы не дала Лиаму залог. Я смотрю на сына, который тихо сидит за столом защиты, с напряжёнными плечами, глядя прямо перед собой.

Хотела бы я знать, о чём он думает.

Лэндон встаёт.

– Ваша честь, все доказательства, представленные обвинением, косвенны. Мы даже не знаем на данный момент, не сбежала ли Оливия. Да, они были вместе той ночью, и были доказательства, что она была в его машине. Но удивительно ли это, если она была его девушкой? Более того, подсудимый – шестнадцатилетний ребёнок. Он просто мальчик.

При словах Лэндона каждый в зале суда смотрит на Лиама. Я рада, что он в мятой тюремной одежде, а не в костюме. В костюме он выглядел бы старше. Но сейчас он едва выглядит на шестнадцать. Он выглядит как испуганный маленький мальчик.

– Он никогда не разлучался с родителями больше чем на одну ночь, – продолжает Лэндон более мягким голосом. – Даже на школьные экскурсии. Его мать работает из дома и может быть с ним постоянно. Мы готовы передать его паспорт или что ещё вам потребуется. Но это слушание о залоге для определения риска побега, и, думаю, очевидно, что мой клиент не представляет никакого риска.

Судья Мэйкомб поглаживает свою белую бороду. Он оглядывает Лиама и устанавливает залог в двести тысяч долларов.

Это повод для празднования – судья легко мог полностью отказать в залоге, и Лиам снова был бы заперт до суда. Вместо этого, после того как мы внесём десять процентов от двухсот тысяч в компанию по залогу, Лиам сможет быть дома уже сегодня днём. Это также означает, что Мэйкомб не придаёт особого значения доказательствам прокурора против Лиама.

Но никто из нас не в праздничном настроении по дороге домой. В машине такая тишина, будто мы едем с похорон. Джейсон за рулём, я сижу на пассажирском сиденье и смотрю в окно. Ханна и Лиам сидят сзади, такие тихие, что я могу забыть, что они там.

– Как прошла ночь? – спрашивает Джейсон Лиама в жалкой попытке нарушить тишину.

Лиам дёргает себя за воротник, ёрзая на сиденье. Он снова в той же футболке и джинсах, что были на нём, когда его арестовали.

– Нормально.

– Тебе удалось поспать?

– Немного.

– Тебя кормили?

– Да. Всё нормально.

– Что было на ужин?

– Не знаю. Не помню.

Я подталкиваю Джейсона, чтобы он остановился. Лиам не хочет говорить о своей ночи в тюрьме. Могу только представить, насколько это было ужасно для него. Но разве это не то, чего он заслуживает?