Страница 9 из 39
Вполне вероятно, что в рассказе «дяди» о спасении старухи Гайдар воспроизвел устный рассказ Тихонова. После своих собраний, во время дружеских застолий «серапионы» рассказывали друг другу истории из жизни, а Тихонов был признанный рассказчик и, скорее всего, рассказывал истории из Первой мировой и Гражданской войны. Но поскольку во время Гражданской войны воевал он только в составе белых армий, а выдавать себя ему приходилось за красноармейца, то в рассказах о боях Гражданской войны Тихонову приходилось опускать, чтобы не запутаться, те подробности, которые были характерны только для белых или только для красных. Гайдар, скорее всего, заметил эту амбивалентность историй Тихонова и воспроизвел ее в рассказе «дяди», где тот был командиром конной разведки. Но в другом месте повести «дядя» выступает уже в роли пехотинца: «– Старый стрелок-пехотинец, – скромно ответил дядя. – Стрелял в германскую, стрелял и в гражданскую». Здесь может быть отсылка к тихоновским «Шутникам», где утверждается: «– Винтовка кавалерийского образца со штыком <…> – вот высота среднего героя нашего времени». Тихонов имел в виду, что в Первую мировую войну кавалерия действовала преимущественно в пешем строю, поэтому ее вооружили штыками. Дядя, как и Тихонов, в «германскую войну» действовал преимущественно как пехотинец, а в гражданскую – как кавалерист.
Е.Г. Полонская вспоминала, что в те годы люди при знакомстве в первую очередь «выясняли кто их собеседник – “белый или красный”, – “белые” были для нас бесспорными врагами. Слонимский был красный, Федин был красный, Зощенко был красный, так же как и молодой Каверин, и Николай Никитин, и Илья Груздев, и сибирский партизан Всеволод Иванов, и красноармеец Николай Тихонов». «Красной», безусловно была и сама Полонская, еще до революции вступившая в партию большевиков, хотя и вышедшая из нее потом. И, по ее словам, все «серапионы» были атеистами. В отношении Тихонова оба определения, данные ему Полонской, были ошибочны. Он не был ни красным, ни атеистом. Николай Сергеевич два года сражался против красных в рядах армий Юденича и Врангеля. А его стихи и проза, публикованные в 1918 году в журнале «Нива», в том числе на христианскую тематику, доказывают, что Тихонов был верующим, а не атеистом.
В повести Гайдара «Школа» (при первой публикации – «Обыкновенная биография») (1929) одно из действующих лиц – Федя Сырцов, командир конной разведки красноармейского отряда, в котором служит автобиографический герой Борис Гориков, причем одно время – именно в разведке у Сырцова, с которым сдружился. Федя рассказывает случай, как он еще до революции, будучи пастухом, спас графиню и ее гувернантку от разъяренного быка. Возможно, это – вариация рассказа о спасении старухи-помещицы в «Судьбе барабанщика». Сырцову присущи анархистские настроения, он часто ругается с командиром отряда коммунистом Шебаловым. Его разведчики порой грабят крестьян, и Шебалов жалуется Горикову, что «никакой в нем дисциплины». В конце повести за невыполнение приказа, что привело к гибели людей, Сырцова арестовывают и собираются расстрелять, но ночью «выбравшись через окно из хаты, в которой он сидел, захватив коня и четырех закадычных товарищей, ускакал Федя по первому пушистому снегу куда-то через фронт на юг. Говорили, что к батьке Махно».
Тихонов тоже был командиром конной разведки полка, только у белых. В автобиографии 1922 года, которую наверняка читал Гайдар, Николай Семенович числил себя анархистом. Вероятно, оттолкнувшись от рассказов и автобиографии Тихонова, Гайдар и создал образ Феди Сырцова. Кстати сказать, у Тихонова было стихотворение «Махно» (1921), посвященное И.А. Груздеву.
Оно наверняка было известно Гайдару и могло подсказать ему в конце концов отправить Сырцова к Махно.
Тихонов всегда интересовался Востоком. Он много ездил на Кавказ и в Среднюю Азию, а после Второй мировой войны часто бывал в странах Азии и Африки, освободившихся от колониальной зависимости. «Восточная тема» сохранялась в поэзии и прозе Тихонова до конца жизни. Уже в 1920-е годы здесь родились такие шедевры, как рассказы (или повести) «Вамбери», «Халиф» и поэтический цикл «Юрга». Восток был для Тихонова отдушиной и позволял по возможности, до поры до времени, избегать многих требований официальной идеологии социалистического реализма. Но его самыми значительными прозаическими произведениями стали вещи, созданные в конце 1920-х – начале 1930-х годов преимущественно на российском материале.
Из всех прозаических произведений Тихонова вершинным, как по своим художественным достоинствам, так и по уровню политической сатиры, бесспорно, является повесть «Анофелес», написанная в 1929 году. Ее можно рассматривать как своеобразный аналог романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», тем более что между романом и повестью существует несомненная связь.
Критик Н. Матвеев в «Новом мире» в 1931 году, через год после выхода повести, оценил «Анофилеса» чрезвычайно высоко: «Необычная, волнующая, большой художественной ценности повесть, богатая внутренней связью частей. В ней нет незначащих мест. Фантасмагорические явления, пластически развернутые и искусно перемешанные в ней с бытовыми сценами, ничуть не заглушают большого общественного смысла “Анофелеса”. Счастливое и редкое сочетание гофманства как художественного приема с реальнейшей советской тематикой». С этим определением вполне можно согласиться, как и с утверждением критика, что «Н. Тихонов мог бы досказать за Кучина, что строящийся в повести холодильник есть не что иное, как символ замораживания культуры».
Критик также утверждал, что «Анофелес» «дает резкий и прямой ответ об объективной бессмыслице и вредности существования интеллигента–“непротивленца” в нашу эпоху социалистической стройки». Несомненно, этот мотив был главным оправданием перед партийными инстанциями для публикации повести. Но имело ли смысл в качестве мишени для сатиры избирать стариков-интеллигентов, пусть и не принимающих строительство социализма и новый мир в целом, но никак этому строительству не противодействующих и безвредных, как самцы-анофелесы? Нет, истинный замысел Тихонова был иным.