Страница 8 из 39
В дальнейшем Тихонов гениально приспособился к советской власти, но так и не полюбил ее. И это сказалось на его поэтическом творчестве, ведь в поэзии искренность – одно из главных условий успеха. Тихонов жил с придуманной ранней биографией. Не зная об этом, Каверин, тем не менее, отмечал, что «с самого начала в нем (Тихонове. – Б. С.) была видна осторожность. Не помню, чтобы он принимал участие в спорах, по меньшей мере, в политических спорах». Да и социалистическое строительство, как представляется, Николая Семеновича не вдохновляло. По свидетельству близкого к Тихонову литератора Иннокентия Мемноновича Басалаева (1898–1964), он иронически отзывался о литературе на эту тему, написанную по одной схеме: «завод, сомневающийся инженер и лодыри. И вдруг эти прогульщики под влиянием зажигательных речей героя-массовика начинают давать высокие темпы, большую производительность труда. А почему это произошло – автору неизвестно». Эта схема пародируется в рассказе «День отдыха».
Анархистом Тихонов никогда не был. Но маска анархиста могла пригодиться. Слова про ругань с комиссарами и про анархизм понадобились Тихонову для маскировки – чтобы в застолье с теми же «серапионами» можно было бы объяснить оговорку типа: «Тут я комиссара, т. е. офицера зарубил». Дескать, так не любил комиссаров, что оговорился.
Вениамин Каверин, друживший с Тихоновым, вспоминал, комментируя слова тихоновской автобиографии: «Не думаю, что он когда-нибудь ругался с комиссарами, а уж о том, осуществил ли он свое намерение, нечего и говорить. У него (как и у меня) не было определенных политических убеждений. Смелая фраза была, по-видимому, продиктована стремлением отгородиться от комиссаров в литературе, защитить от них поэзию, утвердить свое право на свободу в искусстве».
Разумеется, Тихонов не мог объяснить «другу Вене», что политические убеждения у него были, и что они – антикоммунистические. И что с комиссарами он не ругался, а стрелял их, рубил, возможно, иногда даже вешал (хотя про «попался – так значит висит» – это, скорее, поэтическое преувеличение). Но теперь, когда комиссаров нельзя ни стрелять, ни рубить, ни тем более вешать, к ним необходимо приспосабливаться. Что сам Тихонов весьма успешно (с точки зрения номенклатурного благополучия, но не творчества) делал, существуя с выдуманной биографией и с выдуманными убеждениями, позиционируя себе в качестве «беспартийного большевика». Неслучайно одно из его первых значительных прозаических произведений, повесть «Вамбери», была посвящена венгерскому востоковеду и путешественнику Арминию Вамбери (1832–1913), который, будучи венгерским евреем, ученым и атеистом, во время путешествий в Иране и Средней Азии успешно выдавал себя за суфийского дервиша. Наверное, в этом сюжете Тихонов почувствовал параллели с собственной судьбой. Его ранняя биография полна приключений и резких поворотов судьбы, добровольный переход от красных к белым и вынужденный – от белых к красным, путешествия между разными фронтами Гражданской войны, но все это приходилось скрывать даже от близких друзей. И друг Тихонова поэт Павел Григорьевич Антокольский (1896–1978) простодушно писал, что в биографии Тихонова «нет ничего экстраординарного: ни приключений, ни резких поворотов».
Сидел в Чека Тихонов, скорее всего, в связи с «Заговором Таганцева», за участие в котором в августе 1921 года был расстрелян поэт Николай Гумилев, который в апреле 1921 года принял Тихонова во Всероссийский союз поэтов.
Он мог быть освобожден потому, что против него не было дано показаний. И заявлять об этом в тот момент было безопасно. Петроградские чекисты наверняка сразу же проверили утверждение и установили: да, все верно, сидел в ЧК, у нас, и отпущен за неимением улик.
Военный опыт Тихонова, вероятно, неожиданным образом отразился в произведениях Аркадия Гайдара. По свидетельству Елизаветы Григорьевны Полонской (1890–1969), на собраниях «серапионов» в первой половине 20-х годов «бывал несколько раз Гайдар», который тогда еще носил фамилию А.П. Голиков и был молодым командиром Красной Армии. И свою первую повесть «В дни поражений и побед» Аркадий Петрович опубликовал еще под своей настоящей фамилией в 1-м и 2-м выпусках составленного «Серапионовыми братьями» альманаха «Ковш»[6] (Тихонов в 1-м выпуске опубликовал поэму «Красные на Араксе», а во 2-м выпуске – поэму «Дорога»). В повести Гайдара «Судьба барабанщика» (1938) главный отрицательный персонаж – «дядя», который оказывается западным шпионом и бывшим белогвардейцем (или «зеленым») и ни в каком родстве с матерью Сережи на самом деле не состоит. Он рассказывает главному герою, 14-летнему пионеру Сереже Щербачеву, как в Гражданскую войну он спас владелицу усадьбы, старуху-помещицу, от неких солдат, причем их принадлежность «дядя» упорно не называет:
«– Дядя, – спросил я, – отчего эта старуха называла вас днем и добрым и благородным? Это она тоже с дури? Или что-нибудь тут на самом деле?
– Когда-то, в восемнадцатом, буйные солдаты хотели спустить ее вниз головой с моста, – ответил дядя. – А я был молод, великодушен и вступился.
– Да, дядя. Но если она была кроткая или, как вы говорите, цветок бездумный, то за что же?
– Там, на войне, не разбирают. Кроме того, она тогда была не кроткая и не бездумная. Спи, друг мой.
– Дядя, – задумчиво спросил я, – а отчего же, когда вы вступились, то солдаты послушались, а не спустили и вас вниз головой с моста?
– Я бы им, подлецам, спустил! За мной было шесть всадников, да в руках у меня граната! Лежи спокойно, ты мне уже надоел.
– Дядя, – помолчав немного, не вытерпел я, – а какие это были солдаты? Белые?
– Лежи, болтун! – оборвал меня дядя. – Военные были солдаты: две руки, две ноги, одна голова и винтовка-трехлинейка с пятью патронами. А если ты еще будешь ко мне приставать, то я тебя выставлю в соседнюю комнату».
Бросается в глаза амбивалентность рассказа «дяди», который упорно не желает относить действующих лиц своего рассказа к какой-то конкретной стороне Гражданской войны. Из текста также понятно, что «дядя» командует небольшим кавалерийским отрядом (разъездом) в шесть человек. А поскольку он отказывается назвать солдат, пытавшихся расправиться со старухой белыми или, например, «зелеными» (теми же махновцами), нетрудно догадаться, что они в действительности были красными.