Страница 38 из 39
– В Военном Комиссариате? Что же вы там делаете? Помилуйте, Панове, дитя в Военном Комиссариате!..
– Я не дитя, – обиделся Димка, – я боевой – во какой. Я разношу бумаги разные, значит…
И он ушел, обещав заходить и сердечно пожав руку обоим.
Дядя Ян провожал Эрика до угла улицы. Они говорили о разном. Эрик начал учиться английскому языку и астрономии. Вдруг дядя Ян спросил:
– А где ты нашел этого мальчугана?
– Я подрался с ним, – чистосердечно признался Эрик, – подрался и немного подружился. Он смешной. Он очень хотел учиться боксу.
– Дружи с ним, пан Эрик, – сказал нараспев дядя Ян, – кто узнал друга в борьбе, тот узнал хорошего друга. Ну, кланяйся тете, я дальше не пойду. Я ушиб вчера ногу и хочу полечить ее немного дома.
Тетя встретила Эрика такая серая и тихая, что он забыл передать ей поклон дяди Яна.
Она подождала, когда он пообедает, и привела в свою комнату. Значит, дело было крупной важности.
– Мое дитя, – за последнее время она постоянно нежничала с Эриком, – ты знаешь, как я тебя люблю, сколько стоило мне твое воспитание.
Эрик поморщился. Он не любил, когда тетка размякала.
– Я копила лишний кусок накормить тебя и лишнюю копейку на то, чтобы ты был одет, я дала тебе образование. Да, это так, и все же нам придется расстаться…
Эрик не верил ушам. Тетка продолжала:
– Я должна тебе открыть все. Ты знаешь сам, что твои отец и мать давно умерли. Вечная память! Они были достойные люди. Твоя фамилия, Эрик, фон Торрен – славная фамилия. Твои предки были достаточно ленивы и тупы, чтобы тратить все деньги сегодня, не откладывая ничего в сберегательную кассу. Да их тогда и не было. Ну, одним словом, денег у нас нет. Ты жил у меня все счастливое детство… Теперь наступают тяжелые времена. Большевики… Голод… Холод… Я уже мерзну по вечерам, а у нас квартира еще теплее других… Россию, вероятно, завоюют немцы. Ты – австриец. Я должна позаботиться о твоем будущем. Дядя Ян показывает тебе попугая и ломает рапиры, как будто все хорошо… Все нехорошо, Эрик! Я уже говорила с австрийским консулом, и он ответил, что не имеет препятствий к твоему отъезду в Австрию. В Вене живет твоя крестная мать. Не расстраивайся, мой друг! Там ты найдешь новую семью и умных друзей… Я сделала все, что могла. Сил моих больше нет. Если б не этот Карл…
Эрик знал, что тетя в этом месте будет плакать.
Поэтому он опередил ее и спросил:
– Хорошо, тетя, я немец, я должен ехать в Вену к своей крестной. Но я никогда не видел ее.
– Она видела тебя, мое дитя, а потом все равно. Больше у тебя там нет родственников.
– А когда же я поеду?
– Когда пожелает Господь Бог и австрийский консул, мой дорогой, – сказала тетя, уже открыто плача.
С самого утра Военный Комиссариат гудел и шипел, как улей. Машинистки стучали на бесчисленных машинах, шурша листами приказов и копий. Управдомы, ища справок, толкались по всем направлениям. Командировочные сновали из комнаты в комнату. Дым махорки оставался висеть за ними в воздухе. Голоса комиссаров догоняли уходящих и возвращали обратно. Эта перекличка голосов и стуков наполняла все комнаты и лестницы небольшого дома.
В нижнем этаже висела на дверях почти алтарной величины маленькая записка с косыми буквами: ВСЕВОБУЧ. Здесь обитали инспектор Соколов, мотоциклист Кармыза и Димка.
У инспектора Соколова была комната, где Димка стоял всегда на вытяжку. Комната страшила его и волновала гордостью маленького солдата. Здесь жил герой. На полу в углах возвышались ящики с ручными гранатами всех систем. К ним прислонялся разобранный пулемет. Винтовки висели на стене. Уборщица отказалась убирать комнату Соколова, сказав, что она женщина нервная и не может долго быть в комнате, которая вот-вот взорвется. На столе ворохом клубились планы и чертежи. Они влезали на чернильницы, свешивались на пол и щеголяли надписями необычайной звучности: Париж, Берлин, Лондон, Рим. Это были планы европейских столиц. Соколов считал себя специалистом по баррикадной городской войне.
– Рано или поздно пролетариату придется боротт тто баррикадах всех столиц. Приготовимся к этому заранее.
Сам он готовился необычайно ревностно. Он натаскивал инструкторов с уверенностью испытанного полководца. Он день и ночь развивал планы защиты и нападения городской войны. С падавшими до плеч жесткими волосами, с таким же прямым, молодым и жестким взглядом, в поношенной кожаной куртке, он пролетал сквозь Комиссариат, как воплощение упорства и сознательности. При всем том он был еще очень молод.