Страница 33 из 39
И он сидел у костра рядом со Степановым и думал: прав он или не прав? Наконец, сомнения совершенно переполнили его, и тогда он спросил:
– Задаст мне теперь Струнке?
– Обязательно задаст, – сказал добродушный – со шрамом на подбородке, – как же не задать – столько добра даром ушло.
– Не посмеет он ни черта, – прервал его Степанов, – Димка правильный парень. Тут у людей ни куска, лошади не жрали, а он сидит на сене собакой.
– Так и у нас ведь все так сидят, – упорствовал солдат со шрамом, – в России-то.
– Не будут сидеть, – отрезал Степанов, – мы отучим – дай вернуться.
– Значит, я верно сделал? – спросил Димка. Ему нравились эти чужие, запорошенные снегом люди, увешанные оружием и не боявшиеся ни капли Струнке. – Без меня вы бы ничего не отыскали. Запрятано-то как было…
– Что и говорить – молодец-огурец, – засмеялись солдаты, – парень не ворона.
Димка загордился. Он так загордился, что не мог сидеть больше. Ему нужно было размахивать руками и ногами, Он вскочил и побежал по двору. Тени от костра хватались за его длинные в драных чулках ноги и перебегали через заплатанные сапоги.
За углом он наткнулся на Струнке.
В руках латыша темнела палка. Он поднял ее над Димкиной головой, шипя от ярости, но мальчик был увертлив. Он наклонился, нырнул в снег и побежал от палки, пущенной ему вслед. Палка догнала и обожгла ему спину и плечи. Глаза Димки заволокло слезами.
– Я тебя не так, я тебя не так еще, – шипел Струнке, догоняя его, но Димка уже снова сидел среди солдат. Он не сказал им ни слова. Он глотал слезы и сжимал кулаки. Солдаты дали ему котелок с кашей. Иногда Димка оглядывался, не подкрадывается ли Струнке, но латыш исчез.
– Хорошо, – вдруг сказал он, – я запомню, я запомню, – и он вернул ложку солдату. Солдат обтер ее о снег и сунул за сапог.
Потом поили лошадей, назначали часовых и укладывались спать на сене в большой хуторской комнате, где было жарко и запах холодной амуниции смешивался с запахом пота и тяжелых сапог.
Струнке высунул из своей комнаты нос, посмотрел, как устраивались солдаты, и исчез, пробормотав:
– Ла вбакар – чтоб вам сдохнуть к утру.
Потом остались на улице часовой и лошади, и ветер стал забрасывать снегом костер. Огни в доме потухли. Храп пошел бродить от стены к стене.
На заре, только что жена Струнке вышла посмотреть коров в хлеву, легкая тень скользнула в комнату. Струнке еще спал. Он и во сне ворчал, мычал и шипел. Он и во сне злился – толстые, красные руки его разметались по сторонам. Над ним в шкафу лежал начатый окорок, а над окороком на полку был втиснут большой мешок белой муки, который он сам привез из Пернова. Он берег этот мешок, как самого себя.
Димка секунду всматривался в спящего. Димкина спина еще помнила удар. Он открыл шкаф, и перед ним в мутной полутьме забелел мешок с замечательной мукой. Тогда он приподнялся и изо всей силы ударил в мешок ножом и дернул нож книзу. Белой лентой упала на латыша мука, просыпалась на живот, завалилась за рубаху, ослепила глаза. Он вскочил, ничего не понимая. Протянутая рука ударилась о раскрытую дверцу. Мука все сыпалась. Чем яростнее потрясал он шкаф, тем сильнее лились белые мягкие потоки. Латыш думал, что это он видит во сне. Но, вглядевшись, он вскочил с постели и побежал в соседнюю комнату.
Кое-кто из солдат проснулся, приподнялся на локтях, и грохот дружного хохота опрокинул латыша. Перед солдатами стояла такая дикая и смешная фигура, залепленная белым, махавшая в воздухе руками, что нельзя было не смеяться.
Латыш невероятно обругался и захлопнул дверь. Он стал одеваться, злобно торопясь. Он вытаскивал, одеваясь, ножи из стола и пробовал их лезвия. Все они казались ему недостаточно острыми. Потом он шмыгнул во двор.
Когда Степанов вышел на двор, умылся снегом и сунул руку в карман за платком, он нащупал записку. На листе, вырванном из его же полевой книжки, значилось:
«Я буду вас ждать у той же тропинки, Димка, а то он меня теперь убьет».
Степанов усмехнулся. Мальчишка ему нравился. Когда все лошади были поседланы, он сказал солдату со шрамом:
– Мальчишку мы увезем с собой – молчи в тряпку пока – вдвоем в седле сладишь как-нибудь?
– Сладим, а то нет, – отвечал солдат, – дошлый жук какой, а…
Отряд выехал за ворота. Лай собак и рев латыша и плач его жены долго слышался в отдалении.
Из-за той же самой мачтовой сосны, как и вчера, вышел Димка. Теперь он был не один. Он вел в поводу рослую, темную лошадь. Вместо седла на ней красовался вчетверо сложенный половик. Он вскочил на лошадь и повис на животе, подобрался и сел верхом.
– Вот и я, – сказал Димка.
– Где лошадь-то спер? – загалдели солдаты.
– Чего с ней делать будешь?
– Я-то? А вам какое дело? Я теперь с вами. Я тоже большевик, – он пустил в ход последнее объяснение.
Солдаты глядели вопросительно на Степанова.
– Пусть покатается, – сказал тот, – только слезь-ка. Переседлать надо. Этаким студентом далеко не уедешь. Дай-ка я тебе справлю! И он сам переседлал ему лошадь, пожертвовав своим потником и несколькими ремнями.
– А ты знаешь, куда мы едем-то?
– Куда?
– Домой.
– Правильно, – смеялись солдаты.
Они ехали уже несколько дней по людным местам. Им встречались помещичьи усадьбы с выбитыми стеклами, со сломанными гипсовыми оленями в парках, с порванными книгами, лежавшими грудами на погасших кострах, ибо здесь проходила отступавшая армия.
Им встречались чистенькие домики крестьян с каменными сараями, в них зимовали сельские машины, им попадались срубленные рощи, каждый пень которых был занумерован, иногда по дороге шли беженцы в одиночку, иногда – целыми обозами.
Димка ехал теперь рядом со Степановым. Ему раздобыли в одном обозе седло, и он был одет в шинель, перетянутую солдатским поясом и подрезанную. Он просил и винтовку, но Степанов не дал.
– Тяжела еще – погоди подрастешь, а так еще себя прострелишь…
Они ехали и разговаривали:
– А батька есть у тебя?
– Батьки нету. Помер батька. А мать – прачка. Стирать ходит. Сестренка есть. В городской школе. 10 лет ей. А ты большевик вправду?
– Большевик.
– А что мы делать будем? Драться?
– Драться. Наши в Питере верх взяли – мы им на помощь идем. Чтоб больше войны не было никакой – ни с турком, ни с немцем, ни с кем.
Димка понимал туго.
– А много вас – большевиков?
– Здесь не так чтобы. А в Питере, в Москве – тьма. И тебя научим…
– А что такое большевик – солдат?