Страница 28 из 39
Тогда из облаков вышел молодой месяц. Лучи его упали на руку Вамбери. Жгучий стыд ударил ему в виски. Он отдернул руку и спрятал пилюлю.
И снова тянулись пустынные холмы. Жара убивала животных. Люди стали падать от солнечных ударов. Лихорадка бродила по каравану. Воды не было. Вамбери упал. Глаза его ушли в красные круги, вертевшиеся повсюду. Над ним прыгали дервиши, кричали ослы.
Он приподнимался и стонал. Песок залепил глаза и уши. Горячий песок сыпался на грудь и жег руки.
Над ним наклонился кто-то, и Вамбери услыхал запах воды.
Он собрал последние силы и сказал:
– Пить, дайте пить!
Первый раз за все время он не помнил, на каком языке он сказал. Это было так страшно, что он сразу пришел в себя. Над ним стоял с кувшином воды афганец. Все его лицо кривилось усмешкой.
«Что я сказал? – подумал Вамбери. – Это конец».
– Пей, – проговорил афганец, наклоняя кувшин, – в Бухаре ты уже не будешь пить, дервиш.
В эту минуту караван пришел в смятение. Люди, вьюки и животные смешались. Просвистали пули, две стрелы упали у ног Вамбери. Шум все рос.
– Нападение! – кричали со всех сторон, – кладите верблюдов!
Отдельные всадники выскакивали из толпы и скакали навстречу разбойникам. Их легко отбили после небольшой стычки.
Потом все встали в круг. Посередине круга положили трех убитых.
Вамбери подошел с толпой дервишей. Прямо перед ним лежал афганец. Струя крови выбегала изо рта. Вамбери отвернулся.
Через неделю караван вошел в Бухару.
Вамбери сидел на ковре в одном из караван-сараев у дворцовой площади Регистана – и смотрел вокруг усталыми глазами. Цель была достигнута. До всего запретного можно было касаться.
Он видел дворец эмира, одиннадцать ворот Бухары, закрытых для европейца, канал Шахруд с зеленой водой, пересекающий город, Меджид-Каян – мечеть с голубой головой и зелеными стенами.
Вот Мирхараб – башня из жженого кирпича, откуда сбрасывают преступников. Его не сбросили.
Вот двор пыток, где его не пытали, вот рынок невольников, где он не был продан в рабство.
Все окружавшие его люди считали его своим. Перед ним они занимались своими обычными делами: пилили токари, жарили мясо у мясника, публичный писец писал под диктовку закутанной женщине любовное письмо, цирюльник плевал на щеки клиента, сбрасывая с пальцев мыльную пену на спину уличной собаке, оружейник стучал по клинку, крича о добротности сабли.
Все вертелось как колесо, делающее одни и те же повороты.
В ту же ночь Вамбери приснилось, что он мальчиком сидит на пустыре в Дуна-Сердагели и перед ним одноногий инвалид. Инвалид говорит ему: «О, ты хочешь знать все языки… это недурно».
Вамбери посетил бухарского ученого. Ученый принял его как брата. Он дал ему чаю и трубку с лучшим табаком.
– Пей больше, хаджи, – советовал он ему, – кури больше, хаджи. Чай расширяет наши жилы и разжижает кровь, а табак освежает голову и мозг.
Сам ученый не курил – у него на поясе висела маленькая тыква, набитая буро-желтым табаком. Он запускал в нее руку, набирал табаку и всовывал в рот между языком и небом и потом выплевывал. Табачные брызги летели в лицо Вамбери, но он не замечал их.
Он держал в руках рукописи, драгоценные пожелтевшие страницы, исписанные черными и красными буквами, горбившимися, как кошки и птицы. Таких рукописей не было ни у кого в Европе.
– Хаджи, – говорил ученый, сплевывая табак через плечо Вамбери, – ты очень любишь книги?
– Очень люблю.
– Я тоже – они совсем живые, хаджи. И потом они все знают. Ты еще придешь к нам, хаджи?
– Приду, – отвечал Вамбери, – я еще не раз приду.
– Ты принеси мне из Стамбула что-нибудь тогда из книг. Принеси мне Саадэддина и других, хаджи.
Вамбери вспомнил, как перед отъездом в Персию один доктор просил его привезти из Азии несколько татарских черепов, чтобы сравнить их с мадьярскими, и как ему возразили:
– Пожелаем лучше нашему другу привезти в целости свой собственный череп.
– Я принесу, – сказал он.
– А любит хаджи стихи? – допытывался ученый.
– Больше, чем свет дня, – отвечал Вамбери.
– Это хорошо. Как сказано у Гафиза: за одно родимое пятно красавицы можно отдать два персидских города. Это очень верно, хаджи.
И он заплевался табаком так, что стал кашлять.
Потом Вамбери был у гробницы Богаэддина и плясал и кричал с дервишами до утра. Как его ноги выдерживали эту пляску, он и сам не знал. Но страх смерти стоял здесь ближе, чем где бы то ни было.
Он видел эмира, толстую золотую куклу. Эмир опирался на саблю и тряс бородой.
Перед приемом у эмира один из его придворных взял Вамбери за затылок и сказал в сторону:
– К несчастью, я забыл сегодня свой нож дома…
Что он хотел этим сказать, Вамбери не узнал никогда. Он стоял как дерево. Его можно было резать, и он не закричал бы.
Он видел самаркандские сады и зеленый камень Тамерлана.
Потом он ушел из Бухары. Перед выступлением в пустыню сделали оракул из палок и камней и гадали на нем. Толкования Вамбери были лучше всех. Ему принесли подарки.
Когда же караван окружили страшные пески Адам-Крыл-гана. что значит «место, где погиб человек», – необозримые горы песку, разбитые бурями белеющие кости между ними, Вамбери сразу повеселел.
С каждым шагом обратного пути у него становилось легче на душе. На стоянках он наблюдал странную жизнь.
Богатый туркмен сидел с широко раскрытым ртом. Его раб затягивался дымом крепчайшего табака и, удерживая самую острую часть дыма, полной грудью вдувал остаток в горло своего господина. Это было дико и смешно.
Иногда невольник лукавил, и туркмен получал достаточную порцию яда. Тогда глаза его вылезали на лоб и он хватался за плетку.
Вамбери пил чай, приправленный салом и солью, и он ему очень нравился после тяжелого перехода.
Он видел людей, обмывавшихся песком, и сам мылся песком. Никто не может сказать, что он узнал быт Азии за письменным столом. Он был пропитан им, как его одежда запахом верблюда.