Страница 22 из 39
И он на память читал про себя стихи по-латыни и по-французски, пока не уснул.
Наутро он пришел в монастырскую больницу и постучал в железную дверь. Его впустили и уложили на жесткую, скрипучую кровать.
Книг он не отдал. Он положил их под изголовье и только тогда успокоился.
Желтая дверь выпустила его обратно только через две недели. К нему на улице подошел тонкий, как гвоздь, старик с кусками белой щетины на скулах. Он видел, что Вамбери объясняется с водосточной трубой по-французски, и спросил:
– Ты хочешь работать, мальчик?
Очевидно, он принял его за помешанного.
– Еще бы!
Вамбери даже припрыгнул на одной ноге.
– Идем со мной в таком случае.
И старик, который занимался ростовщичеством, привел его в свою квартиру. То была холодная, низкая комната с большим сундуком и двумя черными шкафами. К ней сбоку примыкала прихожая, где лежали остатки ковра и пустые бутылки. Это было все.
– Что ты знаешь? – испытующе спросил старик.
– Я знаю пять языков.
– Это меня не касается. А сколько тебе лет?
– Четырнадцать, – отвечал Вамбери.
– А ну, скажи что-нибудь по-немецки.
Вамбери сказал.
– А ну, скажи что-нибудь по-латыни.
Вамбери сказал.
– Ты не совсем дурак, как кажется, – сказал старик, – ну, так слушай: я стар, и мне трудно готовить себе обед и подметать комнату, а потом меня могут ограбить, так как я не держу собаки. Если ты будешь смотреть за мной и охранять квартиру, этот ковер к твоим услугам, – и он жестом султана, дарящего гостю провинцию, указал Вамбери на остатки ковра в углу прихожей, – ну, и кое-какой кусок хлеба тебе обеспечен.
– Хорошо, – согласился Вамбери, – я буду служить вам за слугу и за собаку.
Но старик даже крошки не оставлял подчас после себя на тарелке, и Вамбери мстил ему тем же. Он забывал заводить ему часы, чистить комнату и спал ночью так, что его хозяина могли сто раз пронести разбойники туда и обратно, и Вамбери не проснулся бы.
Шел 1848 год. Стены тихого Пресбурга затряслись от грохота пушек. Венгрия восстала против угнетателей-австрийцев. Огонь войны перекидывался с кровли крестьянской хаты на крыши замков и стены крепостей. Вена свергла императора. Студенты и рабочие укрепляли город. Битвы катывались по краю. Венгерские революционеры собирали отряды.
На помощь разбитым австрийцам русский царь прислал войска. Пики казаков и серые шинели гвардии встали бок о бок с кровавыми плащами имперцев.
Борьба стала неравной. Начались казни. Трупы висели на площадях, и грохот барабанов заглушал вопли разоренных семейств.
Вамбери ненавидел насилие. Он бегал по улицам и на всех языках ругал австрийцев палачами. Тогда его стала ловить полиция.
Вамбери должен был бежать из Пресбурга.
В поле у Дуная он встретил несколько венгерских солдат, спасшихся от плена. Они были запылены, и поражение читалось на их лицах.
– Все кончено, – говорили они, – будем ложиться и умирать. Пропадай наша свобода!
Тогда поднялся один старый пастух и прохрипел им шатающимся от старости голосом:
– Стойте, дети! Всегда, когда с нами беда, приходят нам на помощь старые мадьяры из Азии: ведь мы их братья – будьте спокойны, они и теперь нас не забудут.
Это было откровением, которое поразило Вамбери. Его всегда тянуло на Восток. Ему всегда снились пустыни и пальмы. Не там ли он найдет многое множество языков и племен? Там он научится понимать всех, на каком бы языке ни говорил человек. Там он найдет этих старых мадьяр из Азии.
И он ушел потрясенный.
Когда звезды встали над его головой, он сел у канавы при дороге и дал слово, что больше не будет толкаться в учебные заведения. Судьба загнала его в Будапешт. Тогда еще он назывался просто Пешт.
Самое грязное и самое шумное кафе в Пеште – кафе «Орчи». Там собираются приехавшие из провинции кулаки и фермеры. Там стояла особая скамейка. На эту скамейку, как невольники, садились учителя, ждавшие, чтобы их наняли куда-нибудь в отъезд.
Много раз сидел на этой скамейке Вамбери, много раз уходил он с нее и возвращался снова. Тюки оскорблений перетаскали его молодые плечи, но иногда он выручал и деньги.
Тогда была передышка. Он покупал себе потрепанные брюки и даже раза два сходил в театр.
Ученье он не прекращал ни на минуту. Он учился языкам днем и ночью, в поле, в сарае – везде, где можно было раскрыть книгу и положить бумагу. Он заучивал по сто слов в день. Как самоучка, он коверкал слова, приходилось их переучивать снова, – он переучивал по два, по три раза.
Он читал Пушкина по-русски, Андерсена – по-датски, Данте – по-итальянски, Хайяма – по-персидски, Сервантеса – по-испански.
При таком терпении ничто ему не было трудно. Слова чужих стран входили в его голову как бы играя. Он забавлялся их пестротой и музыкой. Он видел их, как видят картины или статуи. Они прыгали перед ним, и каждое означало что-нибудь новое, еще неизвестное ему.
Если ему удавалось ненадолго получить себе комнату, он увешивал ее плакатами, на которых писал кратко по-турецки или по-персидски, чтобы никто не мог прочесть: «Работай, всегда работай, будь настойчив – стыдись!»
Он сам задавал себе уроки и, если не приготавливал их к сроку, оставлял себя без обеда.
Но жить становилось все труднее. Люди вокруг него жили в тяжелой, безвыходной нищете. Он решил ехать на Восток.
Деньги не любили его. Ему удалось в Вене достать угол на улице Трех Барабанов, где он переходил с хлеба на воду и худел, как котенок.
Квартирная хозяйка благоволила к нему. Иногда она приходила и становилась перед ним с заложенными за спину руками и тихими овечьими глазами смотрела на него.
– Когда вы встанете на ноги, Вамбери? – спрашивала она.
– Я уже стою на них, – отвечал он, – и ничто не сможет меня сбить с них.
Он вспомнил сломанный свой костыль и улыбнулся.
– А это что у вас? – допытывалась она, заглядывая в тетрадь, испещренную заметками в клетках.
– Я отмечаю всякий день, дорогая фрау Шенфильд, все, что я должен сделать. Если я не сделаю в течение месяца всего, что я должен сделать, я 1-го числа объявляю себе выговор.
– Вы странный человек, Вамбери, – говорила хозяйка и уходила, недоумевая.
И снова шатался Вамбери всюду, собирая гроши на жизнь, и много людей, как песок, пропустил он сквозь свои руки. Время шло.
Однажды весной он вошел к фрау Шенфильд. Она обрадовалась ему и хотела угостить его кофе, но он отказался.
– Вы торопитесь, Вамбери? – спросила она. – Может быть, приехала ваша матушка?
– Она давно умерла, фрау Шенфильд.