Страница 21 из 39
Зато, когда он увидел в первые каникулы ивы своего родного городка, он торжественно показал им, развернув так, чтобы видел весь пустырь, свой похвальный лист, где было написано золотыми буквами его имя.
– Золотом, вы понимаете, совсем золотом, посмотрите, – хвасталась его листом мать, показывая соседкам.
И все удивлялись. Такой маленький и такой умный…
Ее материнское сердце кипело от радости. А Вамбери говорил:
– Это еще немного, мама. Я должен знать всё, всё…
С первыми полосами сентябрьских дождей костыль Вамбери снова застучал по коридорам монастырской школы.
Толстый новый преподаватель позвал его к себе и оглядел с головы до ног; потом презрительно спросил:
– Ты еврей, Вамбери?
– Да, – ответил мальчик, смотря ему в глаза.
– Скажи мне, Мошеле, зачем тебе учиться? Не лучше ли тебе стать резником и продавать мясо?
Вамбери звали не Мошеле, и он вспыхнул, но вспомнил сейчас же ножницы и иглы портнихи, голодных братишек, старый согнувшийся их домишко, и мать с заплаканными глазами, и ночи, отданные книгам.
– Учитель, – ответил он, – я нищ и мал. Я буду слушать вас, как отца. Но я не хочу быть мясником!
Монах усмехнулся и сказал:
– Хорошо, я верю, иди в класс.
Этот год упал на мальчика как черное облако. Знакомые его, у которых он получал обед и ночлег, разъехались из города. Карман Вамбери не знал, что такое деньги. Мальчишки на улице хватали его за костыль, подставляли подножки, бросали камнями в спину, кричали:
– Урод, трус, калека!
Он шел и дрожал от ярости.
Горбун-шапочник дал ему угол в своем чулане. Но есть было нечего. Тогда он попросил в школе работы. Ему сказали:
– Приходи по утрам до уроков чистить учителям сапоги и платье.
Едва зимнее солнце начинало трогать окна, Вамбери уже сидел с сапогом в руке у печки в большом школьном коридоре и одним глазом следил за щеткой, бегавшей по сапогу, а другим глядел в книгу.
Печка сделалась его другом. Она грела и успокаивала его. А потом в нее всегда можно было бросить полдюжины картофелин, случайно сохраненных от вчерашнего дня.
Кроме печки, его верными товарищами были книги. Зачитываясь, он забывал голод.
Однажды весной школьники дурачились и играли во дворе. Листья яблонь летели им навстречу. Воробьи прыгали по забору.
Веселье кружило мальчикам руки и ноги.
– А ну, Вамбери, – подзадоривал один из них, – побежим, ну, побежим, кто скорее.
– Куда ему, – кричали другие, – он на трех ногах, он вас всех сразу обгонит.
Вамбери побледнел от гнева и вскочил. И он бежал вместе со всеми. Но они далеко обогнали его и, столпившись на другом конце двора, показывали ему языки и строили носы.
Он стоял одиноко, запыхавшись от усилий. Мальчики смеялись.
Тогда он отвернулся и пошел прочь от школы и от своих мучителей. В этом городе было одно место, куда он ходил плакать, когда ему было тяжело. Это была могила его отца. Туда он пришел и теперь.
На могиле он сел и оглядел себя. Рваная куртка одевала его плечи, костыль протер ее, и под мышкой зияла дыра. Из одного сапога торчали пальцы. Морщины выросли на маленьком лбу после этого осмотра.
– А, проклятый, – сказал он, хмурясь, дергая костыль из-под руки, – ты долго еще будешь делать меня посмешищем? Кто сильней – я или ты, сейчас увидим. Отец, отец, будь свидетелем!
И Вамбери ударил изо всех сил костылем по дереву, росшему на могиле. Костыль с треском переломился и упал.
Опираясь на палку, ступая с болью, Вамбери пришел домой и собрал свои книги. Собрав, он завернул их в одеяло. Больше вещей у него не было.
– Куда ты? – спросил шапочник.
– Я ухожу, – сказал он, – здесь мне больше нечему учиться. Я пойду дальше.
Старый и мрачный город Пресбург впустил Вамбери в свои холодные, как пещеры, улицы.
Он долго ходил от дома к дому, и ему казалось, что дома отворачиваются от него, а лавки играют в прятки, – так неожиданно выскакивали перед ним окна, в которых лежали колбасы, окорока, сладкие пироги и конфеты.
Люди бежали вокруг, но никто не хотел взглянуть на него. Никому не было дела до хромого мальчика.
Он был чужим в этом большом и мрачном городе.
Вамбери остановился на одном углу. Над ним качалась вывеска: обеды. Он вошел. Человек с синим шрамом на подбородке спросил, что ему нужно.
– Я хочу есть, – сказал Вамбери.
– Здесь едят только те, кто может заплатить за съеденное, – ответил ему хозяин, – а кто ты такой?
– Я приехал учиться, но могу и учить…
– Ну, ну, – сказал хозяин, – у меня есть оболтус сын, которого следовало бы подучить.
– Что же, – сказал Вамбери, – я готов. Я могу показать свое свидетельство.
И он показал его.
И Вамбери получил ученика и одну половину складной кровати у господина Леви – так звали хозяина столовой.
Еду он должен был добывать сам. Он садился с книгой в углу столовой и наблюдал за обедавшими. Это были бедные и тихие люди, такие же, как и он. Они платили медными монетами за жидкие супы и жесткое мясо. Вамбери подбирал остатки от кушаний. Иногда ему протягивали и целый кусок. Потом он опять уходил в угол и раскрывал французскую грамматику. Он уже знал языки латинский, немецкий, венгерский, еврейский.
Теперь его страстью был французский язык. Он заговаривал по-французски со всеми толкаясь по улицам – с крестьянином, идущим в погребок, с кухаркой, продающей молоко, с немцем, часовым мастером, с собаками, сидевшими у дверей.
У него было дикое произношение и честное упорство.
Его ученик блистал совершенным невежеством. В тусклый вечер, когда Леви, подсчитав кассу, пришел в комнату к Вамбери, мальчик раздевался, чтобы лечь спать.
– Погоди, – сказал Леви, – мой сын сказал, что у тебя появилась сыпь. Что это такое?
– Это, вероятно, лихорадка, – отвечал Вамбери, – не больше.
– Ну, ну, – сказал Леви, – повернись-ка к свету. Эге, а тебе придется, паренек, убраться отсюда. Таких мне не надо! Ты еще перезаразишь весь дом.
Вамбери встал, чувствуя, что удушье схватывает его за горло.
– Ничего, мы сейчас сосчитаемся. За три обеда, что ты мне должен, можешь не платить. Я оставлю у себя твою подушку и одеяло. А теперь иди – я тебя не держу.
Вамбери исходил все бульвары и переулки: он был отверженным и не мог постучать ни в одну дверь, он не мог показаться ни одному человеку.
Мрачный, чужой город окружал его.
Тогда он сел на скамью в глухом углу улицы. Но и тут раздались шаги ночного сторожа. Мальчик залез под скамейку в кусты, лег на землю и свернулся клубком.
– Ничего, – говорил он себе, – крепись, Вамбери!