Страница 3 из 10
1910, сентябрь
Жандармов, не считая кучера повозки, прибыло трое. Один – похоже, главный – молодой, очень красивый, с тоненькими, как нарисованными усиками, в седле держался как влитой, хотя конь его, гладкий и тонконогий, не желал стоять на месте, пританцовывал, прядал ушами и всхрапывал, вскидывая точеную голову. Словно не терпелось ему в галоп! Вот бы Хаджи такого! Он бы не хуже этого красавца управился.
Еще двое в седлах – один седоватый, другой, помоложе, рыжевато-пегий – сидели грузно, мешковато, и синие мундиры смотрелись будто пыльными. И кони под ними были похуже. Сильно похуже: мосластый соловый меринок, довольно пожилой, как и его уже седоватый всадник, второй, под пегим, вовсе неопределенной масти и сам такой же мешковатый, как его жандарм.
Спешились подручные, однако, довольно ловко.
Но Хаджи уже не глядел. Проскользнул за углом дома в амбар:
– Дядь Саханджери, там… синие!
От задней стены амбара тянулась узкая, почти невидимая тропка – да что горцу те тропки, родные ж места! Миг – и нет тебя, горы укроют.
Дядя, оглянувшись туда, где одна из досок отодвигалась – гвоздь вылетел, а починить руки все не доходили, пролезть можно, – замешкался, словно колебался:
– А вы как? Обозлятся, могут и дом спалить…
Дверь громыхнула, в светлом проеме обрисовалась стройная фигура. Тот, красавец.
– Так-так-так. Кто это у нас тут? А это у нас тот самый бунтовщик… – красавец, усмехаясь, похлопывал стеком по блестящему голенищу. – Вяжите, – распорядился почти лениво, только посторонился чуть, пропуская в амбар подручных.
Те бросились на Саханджери с боков, обхватили, повалили – тот пытался отбиваться, да где там! Скрутили, вытащили, бросили в повозку, на козлах которой дремал унылый кучер. Вжавшегося в угол Хаджи не заметили.
В доме – как в любом горском доме – оружие имелось, конечно. Кинжалы, сабли, два ружья, даже пистолеты. Но то в доме…
Вилы, что стояли в углу, тоже при сноровке могли стать оружием. Вот только Хаджи с ними никак невозможно управиться – росту не хватит. Вот если бы ему было не семь, а хотя бы двенадцать!
Однако в углу прятались не только вилы…
Кинжал Хаджи нашел в горах. Бог весть, как погиб его прежний хозяин. А может, и не погиб, а, укрываясь от обвала или лавины, выронил клинок – и не нашел уже в сомкнувшейся трещине. Горы взяли свою дань. А потом камни, хранившие добычу, сдвинулись, показывая кинжал солнечному свету, вот Хаджи и заметил.
Оглядел все вокруг. Если бы от прежнего владельца кинжала осталось хоть что-то, он похоронил бы останки – как иначе. И клинок тоже похоронил бы вместе с хозяином.
Но ничего не нашел, нечего было хоронить. Только кинжал и прятался между кривыми каменными обломками. Мог ли Хаджи его не взять? Отчистил старательно, бережно выправил лезвие, завернул в кусок кошмы, припрятал в амбаре, в самом углу. Иногда открывал свое сокровище, любовался, примеривался даже…
Сейчас стиснул потертую рукоять, собираясь с силами… Там, в доме, остались женщины – две сестренки, мать…
На крыльце появилась тетка Амина – не чинно, как подобает горской женщине, почти бегом, за ней – мать.
– Отпустите! – два голоса слились в один.
Обе женщины, рыдая, кинулись к повозке – но жандармы-подручные не подпустили. Оттолкнули так резко, что Амина упала, пегий саданул пыльным сапогом – она свернулась в комок, крик пресекся… Мать упала возле сестры на колени, пегий и ее ударил…
Хаджи вылетел из амбара, в мгновение ока оказавшись возле повозки, встал твердо, заслоняя мать и тетку. Спиной чувствовал за собой дом, где таились две сестренки. Плачут, наверное…
Старый кинжал – слишком большой для него, от ладони до плеча, тяжелый – в тонкой мальчишеской руке не дрожал. Хаджи уже занес клинок – рассечь путы, стягивавшие дядины руки и ноги…
Пегий, мерзко осклабившись, выхватил шашку, взмахнул – показалось, что очень медленно…
…в голове словно взорвалось что-то – белая вспышка залила все ослепительным, невыносимым светом…