Страница 4 из 8
Маяк, по ее логике, наверняка был в состоянии полуразрушенном и заброшенном, потому что последний раз она видела его семь лет назад, на похоронах деда, и уже тогда он дышал на ладан. Иван Степанович держал его в рабочем состоянии чисто силой воли, старомодной смазкой и какими-то диковинными запчастями, которые вытачивал себе сам на ручном станке. После его смерти сюда, насколько она знала, назначили какого-то сторожа на птичьих правах – присматривать, чтобы не растащили. Не хранителя. Не продолжателя. Сторожа! А что делает сторож с бесхозным памятником? Правильно: наблюдает, как он медленно умирает.
«Идеальный проект для реконструкции, – мысленно фыркнула она. – Разобрать по винтикам себя и его. А потом, глядишь, из общего хлама что-нибудь да соберется. Хоть табуретка».
Ключевск выглядел как стандартная, усталая приморская провинция. Ничего в нем не менялось вообще никогда. Город казался застрявшим в межвременье, где серые советские пятиэтажки, изъеденные солью и вечными ветрами, соседствовали с покосившимися деревянными домиками, чьи окна слезились от влажности. Здесь все имело свой особый налет – матовый, пепельный, как чешуя старой рыбы. Воздух, густой и тяжелый, пах не только йодом и штормом, но и ржавым железом, гниющими водорослями. Во всем сохранялось то специфическое спокойствие, которое бывает только в местах, где время решило замедлить свой бег. Анна почувствовала, как этот соленый субстрат мгновенно пропитывает ее одежду, словно город пытался взять ее в плен, едва она сошла с подножки автобуса. Ну и ладно, ну и что, и пусть себе пытается сколько влезет!
Дорогу размыло, и последние сто метров Анна шла, скользя по глине и ворча на свои городские кроссовки. Белая подошва давно обросла тяжелыми комьями грязи, а внутри противно хлюпало. Когда асфальт кончился, резко оборвалась и цивилизация: вместо ровной линии с фонарными столбами вдоль дороги начался хаос из вырванных с корнем кустов и низкого колючего кустарника, цеплявшегося за штаны.
Тропа виляла между старыми раскидистыми соснами, чьи корни, словно окаменевшие змеи, переплетались под ногами. Воздух здесь был плотным и влажным, пахло йодом, прелыми водорослями и еще чем-то холодным, металлическим – приближающимся морем. Анна слышала его еще издалека, но за шумом ветра в кронах не могла угадать расстояние. С каждым шагом глина становилась все жиже, и в какой-то момент нога провалилась по щиколотку.
«Превосходная экипировка для спасения наследия. Могла бы с таким же успехом балетки надеть. Ну или каблуки. Чего уж мелочиться, гулять так гулять! Вот дуреха!»
Выругавшись вслух, она ухватилась за мокрый ствол ольхи, чтобы вытащить ногу, и в этот момент ветер на мгновение стих. В наступившей звенящей тишине она отчетливо расслышала низкий, протяжный вздох – словно сам берег дышал в такт прибою. Анна подняла голову и увидела его. Маяк взбегал в небо из серой мглы, будто нарисованный углем на мокрой бумаге. Он не светил, а лишь угадывался тяжелым, коренастым силуэтом на фоне чуть более светлых туч. До него оставалось метров пятьдесят открытого пространства, продуваемого всеми ветрами, где дождь уже не моросил, а летел параллельно земле.
– Страдать так страдать, по полной программе, чего уж там, – пробухтела Анна.
Она глубоко вздохнула, поправила лямку сползающего рюкзака и, вколачивая кроссовки в размокшую землю, двинулась вперед, туда, где в бетонном основании маяка тускло горел одинокий глаз лампочки – видимо, в сторожке. Где-то там, за этой дверью, ее ждала работа, ради которой она ехала через полстраны, и, кажется, начинать следовало прямо сейчас – снять обувь и вылить из нее воду.
– Еще немного, еще чуть-чуть, давайте, мои хорошие, вы справитесь! – подбадривала она свои кроссовки.
Ветер толкал в грудь, пытаясь развернуть обратно, но Анна упрямо шла, чувствуя, как соленые брызги оседают на губах. Последние метры дались тяжелее всего – ноги вязли, а подошвы предательски скользили по мокрым камням, которыми была выложена дорожка к основанию.
«Per aspera ad pharus»[5], – перефразировала она знаменитое латинское изречение.
Маяк вблизи оказался более обшарпанным: краска облупилась, обнажив серый, пропитанный влагой бетон, а дверь в башню была заперта на здоровенный амбарный замок, видавший виды. Рядом, притулившись к скале, стоял одноэтажный домик смотрителя. Из трубы шел дымок, такой же густой и недружелюбный, как и все вокруг. Она добралась до ржавой двери, обитой потемневшим от времени металлом, и, прежде чем постучать, обернулась. Внизу, под обрывом, бешено ворочалось море. Оно было черным, тяжелым, с редкими белыми всплесками пены, похожими на оскал. Огромная серая волна с грохотом разбилась о камни, и брызги долетели почти до ее ног.
Дверь открылась еще до того, как она успела занести руку. На пороге возник мужчина. Ежики кудрявые, это что за экземпляр? Высокий, кряжистый, в потертой рабочей куртке, с шарфом расцветки свитера Фредди Крюгера. Лицо – неотесанный гранит, испещренный морщинами и небритостью. Глаза смотрели на нее с немым вопросом, в котором читалась явная неприязнь.
«Ну конечно, – моментально просканировала незнакомца Анна, – приветственный комитет в составе одного разъяренного медведя. Ну или морского тюленя. Хотя нет, какой из него тюлень. Тюлени милые. Морж! Ну точно морж! Разве что клыков не хватает».
– Вам чего? – Голос его был низким, хрипловатым, как скрип старого дерева о камень. Или как урчание моржа.
– Анна Соколова, – представилась она, стараясь говорить уверенно, как учил Матвей: «Всегда нападай первым, Сокол, даже если трясутся поджилки». Сейчас поджилки тряслись, но каждый раз, когда она нервничала, ее пробивало на смех. Такая своеобразная защитная психическая реакция. – Мне нужен доступ в башню и к архивам маяка.
Мужчина медленно, с явным неодобрением оглядел ее с ног до головы, задержавшись на непрактичных кроссовках. Взгляд был настолько красноречивым, что Анна мысленно уже прочитала целую лекцию о биомеханике ходьбы по глине.
– Закрыто, – коротко бросил он и сделал движение, чтобы захлопнуть дверь.
– Погодите! – Анна инстинктивно шагнула вперед. Ее внутренний сарказм тут же прокомментировал: «Браво, теперь он точно полюбит тебя за наглость», но смеяться отчего-то резко перехотелось. – У меня есть разрешение от районного управления. – Она полезла в рюкзак, бумага зашелестела на ветру, пытаясь вырваться и улететь в море. – Documentum legitimum![6]