Страница 3 из 8
Однако нет худа без добра: Анна была настолько вымотана всем произошедшим за последнее время, что не заметила, как погрузилась в сон. Хотя это даже сном-то было трудно назвать: у всех сны как сны – со всякими там полетами над городом или падением в пропасть, так что ноги дрыгаются и дыхание перехватывает, с офигенными страстями и такими сюжетными хитросплетениями, до каких ни один голливудский режиссер не додумается, а у нее мозг бесконечно прокручивал одни и те же события, которые действительно имели место. Правда, прокручивал он их по-хитрому, подбрасывая своей законной владелице варианты ее возможных действий и манипулируя ее чувством вины. Потому что какой бы обновленный вариант ей ни приснился, по всему выходило, что виновата она, и только она.
Во сне она снова и снова возвращалась в свою пустую квартиру, где из живых существ остался только кактус по имени Геннадий – и тот выглядел так, будто планировал эмиграцию, – открывала ноутбук. Руки дрожали – то ли от ярости, то ли от избытка адреналина, который обычно предшествует грандиозным жизненным ошибкам.
Она доставала из холодильника бутылку сухого белого. «Для дезинфекции души», – оправдывала она себя, выкручивая штопором пробку.
Шедевр появлялся на свет примерно через сорок минут, когда в бутылке оставалась треть, а клавиатура раскалялась от скорости печати. Анна вновь и вновь набивала во сне тот гениальный заголовок, моментально привлекший к себе всеобщее внимание: «О губках и людях-паразитах: краткий атлас деградации».
«В биологии есть понятие фильтраторов, – писала Анна, яростно вколачивая буквы. – Это существа, которые очищают среду вокруг себя. Таковы морские губки Demospongiae. Они тихие, они неподвижные, они приносят пользу просто фактом своего существования.
Но есть и другой вид – Officium Parasitus[3]. Внешне они напоминают людей, часто носят дорогой кашемир и пьют смузи из спирулины, наивно полагая, что поедание водорослей делает их частью природы. На самом деле их единственная функция – поглощать ресурсы, затягивать процессы и выделять в окружающую среду густую, удушливую слизь под названием «протокол».
Пока первые очищают океан, вторые уничтожают его ради годовых премий. Если вы видите существо, которое улыбается вам через край стакана с хлореллой, пока за его спиной гибнет редчайшая экосистема, – знайте: перед вами не человек. Это сложный вид ленточного червя, мимикрировавший под эффективного менеджера. Биологически это тупик. Морально – катастрофа».
Она прикрепляла к посту фотографию Матвея, где он на фоне стенда с надписью «Мы бережем океан» выглядел как самодовольный морской котик, и нажимала «Опубликовать».
– Счастливо оставаться в своем аквариуме, рыбки мои золотые, – шептала она, закрывая крышку ноутбука.
К утру пост уже жил своей жизнью. К обеду он становился виральным.
Интернет – среда беспощадная. Кто-то вырезал Матвея с фото и наложил на него фильтр, превратив в настоящую розовую губку с подписью: «Когда сожрал бюджет экспедиции и пытаешься выглядеть экологично».
В научных чатах Москвы посыпались стикерпаки: одними из самых популярных стали стикер с лицом Матвея и надписью «Я в домике (и в кашемире)» и стикер с унылой губкой «Жду согласования судна…», а фраза «Биологический тупик» так и вообще мгновенно превратилась в универсальный ответ на любое требование начальства.
Анна становилась героиней дня, но в мире большой науки это было равносильно публичному самосожжению. Коллеги писали ей в личку: «Аня, это гениально! Но работу ты больше не найдешь даже в кружке юных натуралистов».
…Анна вздрагивала, просыпалась, обомлело соображала, где она, почему и зачем, вытирала слюнку, стекшую из уголка рта аж до плеча, какое-то время изнуренно и бездумно пялилась в спинку кресла пассажира, что сидел перед ней и чьи редкие волосенки торчали над этой спинкой, как иголки и булавки из головы Страшилы, а потом под шелесты, шепоты, запахи и моторное рычание вновь отдавалась в объятия интерпретаций собственного подсознания. И вот она уже была никакой не героиней, а просто глупой женщиной, над которой потешалась вся научная братия. Да мало того, что потешалась, ее натурально гнобили за вынос сора из «семьи», потому что уж Матвею-то наверняка было виднее, как поступать в чрезвычайных обстоятельствах, а Анна, выскочка этакая, несуразный и непрозорливый борец за правду, видимо, хотела прыгнуть через пару ступеней карьерной лестницы за чужой, то есть Матвея, счет.
И вот, после восьми часов этой саги, когда собственное ее «я» почти полностью растворилось в вариациях прошлого, а заодно и в общем микрокосме автобуса, двери со скрежетом открылись. Свобода! Она наконец была свободна, как муха в полете. Ну или как сбитый летчик.
– Ну бывай, соседка, еще увидимся! – панибратски похлопал по плечу Анну Сивый, напоследок обдав бурной волной всевозможных дорожных запахов, и поспешил к выходу первым.
– Да ни за какие коврижки, – прошептала Анна ему вслед.
Она вывалилась из автобуса, как вареный валенок, вдохнула жадно воздух. Соль. Первое, что она почувствовала, – это едкий, знакомый до слез запах соли, водорослей и свежего шторма. Офигенное чувство, но не для тех, кто привык к запахам бумаг и чернил, аптечной безупречности лаборатории и очумелому коктейлю улиц большого города. Сейчас у Анны было чувство, будто ее в бочку с солеными огурцами с головой окунули. Это был не ностальгический аромат детства, а скорее запах холодильника, который открыли после долгого отсутствия. Город встречал ее как старого, но не особо желанного знакомого: пронизывающим ветром, повышенной влагой в воздухе и прощальным лучом солнца, тонущего в свинцовых тучах на горизонте. Анна потянула носом, и в висках отозвалась детская радость, которую тут же накрыла тяжелая волна усталости. Она вернулась. Не с триумфом, как мечталось когда-то, а с одним потрепанным рюкзаком, грудой обломков внутри и почетным званием «того самого ученого, который налажал по полной программе». Сомнительный фидбэк.
«Добро пожаловать в ад, вариант “приморский бриз”», – мысленно процедила Анна, оглядывая унылую площадь с памятником какому-то забытому рыбаку, с которого ветер сорвал половину бронзовой чешуи. Маяк она увидела сразу – белую, строгую иглу, вонзившуюся в невысокий мыс.
– Ну здравствуй, родной, – кивнула ему Анна.
Он стоял, как и двадцать, а может, как и сто лет назад, молчаливый, будто гигантский, покрытый сединой сторож, презирающий суету у своего подножия.
«Tempus fugit, aeternitas manet»[4], – с грустью подумала она.