Страница 50 из 75
ГЛАВА 21
Я уснула на бархатном диване в одной из его просторных чёрных рубашек, укрытая тяжёлым одеялом. Меня слегка разочаровало, что он не попытался поцеловать меня, соблазнить или как-то воспользоваться тем, что я лежала перед ним полуодетая. Но тут же я себя одёрнула. Что бы я была за женщина, если бы позволила мужчине воспользоваться моей уязвимостью?
Теперь, открыв глаза, я поняла, что спала глубоко, без единого сна.
Откуда-то издалека доносились мощные звуки пианино, будто кто-то вкладывал в игру всю душу.
Я поднялась. Одеяло с тихим шелестом соскользнуло с колен; рубашка Эйрена скользила по бёдрам, пока я босиком шла в соседний зал.
И снова я оказалась на сцене. Сбоку стояло пианино, передо мной простиралось море красных подушек и занавесей, пустых кресел и балконов. Над головой мерцала огромная люстра, сверкая в свете свечей, словно бриллианты.
Я всю жизнь танцевала на сценах, но никогда — на такой. Каково это — стоять здесь и двигаться лишь потому, что этого хочет моё тело, а не ради того, чтобы запечатать рану между мирами или удержать демонов в подземном мире? Танцевать не потому, что ритуал должен кого-то спасти, укрыть, защитить, а просто потому, что мне это нравится? Когда я в последний раз целиком отдавалась чему-то исключительно ради радости? Ради удовольствия, а не боли.
Эйрен сидел за пианино с закрытыми глазами, покачиваясь всем телом. Свет свечей ложился золотом на резкую линию его скулы, на тёмные волосы, на широкие плечи. Его руки с силой и страстью двигались по клавишам, музыка будто поднималась прямо из души, словно он играл лишь то, что слышал внутри себя. Каким же счастьем, каким упоением, должно быть, было играть вот так. Понимать музыку и позволять ей звать тебя за собой.
Я шагнула в свет и закрыла глаза. Музыка наполнила меня так, как никогда прежде. А за звуками пианино я услышала отголоски струн, других инструментов, других голосов, которые тоже пытались вступить, обрести звучание и взмыть ввысь. Они тоже были заперты здесь, во тьме, в пустотах между мирами. А я была танцовщицей, которая освободит их.
Я слышала их безмолвную мольбу, хотя в этой песне не было слов — лишь бесконечный поток звука, волны, которые поднимались и опадали. И всё же я понимала: это были чувства в чистом виде. У них не было голоса, но я точно знала, что они говорят, чувствовала, как их мечты поднимаются, взлетают, как сама мысль перетекает в музыку.
И на мгновение мне показалось, что я этого не вынесу.
Во мне поднялась тоска — густая, неотступная, невозможная, — щемящее желание чего-то, чего я никогда не знала, скорбь по этому. Всё было неправильно. Совсем неправильно. Не так, как должно быть. А я стояла и ждала полнолуния, оставаясь единственной преградой между ними и земным миром.
Я думала о короле Эйрене, который слышал свой народ, но не мог его освободить. Который никогда не видел, как в холодное утро восходит солнце, как сияющие золотые лучи выжигают утренний туман. Никогда не видел розовых оттенков заката, всего разноцветья, которым окрашивается небо. Невообразимой красоты ночи: мерцающих на небосводе звёзд и круглого белого лика луны — чуть несовершенного.
Всего этого он никогда не видел.
Он никогда не пробовал свежий виноград во время сбора урожая, не пил прекрасного вина из погребов. Никогда не праздновал вместе со своим народом ни праздников, ни смены времён года.
Тоска вернулась с десятикратной силой, и вдруг я уже двигалась, танцевала. Руки и ноги точно знали, что делать, хотя прежде я никогда не исполняла этого танца. Тело плавно переходило от одного изящного движения к другому: руки взлетали, ноги вытягивались, я кружилась, тянулась. Пальцы складывались в знаки, и я снимала все преграды одну за другой, отпуская их. Я прыгала, вращалась, и вместо изнеможения или усталости чувствовала в теле жизнь. Словно танец исцелял меня, возвращал мне целостность. Чем дольше я танцевала, тем сильнее становилась.
Я кружилась всё стремительнее, всё быстрее, и впервые танец ничего у меня не отнимал. Ни болезни, ни ощущения, будто из меня вытягивают силы, — только тепло, поднимавшееся по ногам и наполнявшее лёгкие. Моё тело больше не казалось жертвой, возложенной на чей-то алтарь. Оно принадлежало мне.
Мне.
Это слово вспыхнуло внутри.
Я даже не заметила, что музыка стихла, пока в одной из черед быстрых вращений не увидела Эйрена за пианино. Он стоял, опираясь одной рукой о его полированную крышку. На лице застыло почти благоговение, такое открытое изумление, что я остановилась на месте. Он смотрел на меня так, словно я протянула руку во тьму и вернулась, держа в ладонях рассвет.
Танец отпустил меня. Я снова опустилась на полную стопу. И всё же по-прежнему слышала шёпот струн, музыку, которая уговаривала продолжать. Руки опустились, а я осталась стоять, слегка покачиваясь, задыхаясь и пылая жизнью.
— Ты слышишь? — спросила я, едва переводя дыхание. — Эту музыку без слов.
— Я слышал её всегда.
Слёзы затуманили зрение, и люстра распалась на сотню падающих звёзд. Я вытерла глаза тыльной стороной ладони.
— Я не знала, что музыка может быть такой прекрасной.
На его губах появилась слабая улыбка.
— Это звучит мой народ. Пустые. Думаю, это сама суть их магии, их сны, их тоска по пробуждению и возвращению к жизни. Я всё пытаюсь передать её в музыке.
— Я не знала, — снова повторила я, беспомощная, не способная подобрать нужные слова.
— Так, как ты танцевала сейчас… я никогда прежде не видел тебя такой. Словно ты чувствовала всё, что чувствую я. Всё, что чувствовали они.
Я кивнула.
— Раньше я не понимала. Думала, что понимаю, но теперь чувствую это по-настоящему. Не представляю, каково знать мир только по чужим рассказам. Не представляю, каково никогда не видеть мир, который я знаю и люблю. Никогда не ходить весной по полям, не видеть, как распускаются цветы и растут растения. Не слышать смех играющих детей, барабаны, зовущие всех танцевать. Не пировать вместе с другими. Не быть среди своих. Не прикасаться.