Страница 17 из 75
ГЛАВА 6
Я приземлилась на что-то мягкое.
Когда я провела по нему пальцами, ткань оказалась бархатной, маслянисто-мягкой, и ворс ложился то в одну, то в другую сторону под моими прикосновениями. Я лежала на спине, моргая в темноту. Подняв руку над головой, я нащупала только воздух. Тогда я села. Медленно. Осторожно.
Руки, утащившие меня сюда, исчезли, но мысли заметались. Что я наделала? Мне хватило дерзости произнести те слова вслух, и теперь я об этом жалела.
Вдруг расцвело слабое сияние — ореол свечного света, который медленно разгорался всё ярче. В темноте двигалась тень, силуэт, мужчина. Он обходил комнату по кругу, почти как Мараид с шалфеем. Те же движения, только в руке у него был подсвечник, и он подносил его к люстрам, свисавшим с потолка. Их было пять или шесть. Он не спешил, позволяя свету постепенно разлиться по комнате.
Это был он.
Я поняла это ещё до того, как смогла разглядеть его как следует.
Значит, мне не привиделось. Он существовал. И теперь я могла задать ему все вопросы. Если только он не собирался держать меня здесь. Если только я не стала его пленницей.
Но той ночью он меня не похищал; он лишь просил прекратить танец. До следующего танца оставалось ещё три недели, и он не мог знать, послушалась ли я его. Сейчас важнее всего было вытянуть из него нужные сведения — и сделать это без страха.
Я откинулась назад и поняла, что сижу на бархатной софе, достаточно широкой для двоих. Она стояла в центре круглой комнаты. В стороне сгорбилось пианино, оплетённое лозами; сверху лежала стопка книг и нот, а клавиши покрывал серый слой пыли. Нетронутые.
На полу валялись смятые лепестки — кажется, роз, — увядшие, высохшие и оставленные там, где упали. От них тянуло резким запахом, и когда мужчина двинулся дальше, ступая совершенно бесшумно, сладкий цветочный дух стал только гуще. От этого запаха меня чуть не замутило.
Свечи, оплывшие воском, теснились на каждой поверхности. Стол, заваленный пергаментом и скульптурами, догорающие свечи, длинные потёки воска. В каждом углу были свалены огромные отрезы ткани — бархата, а может, и шёлка. Когда света стало больше, я поняла, что никакой двери не видно. Никакого выхода из этой комнаты. Круг сплошного камня. Неужели я заперта в его мире?
Я лихорадочно перебирала в памяти все услышанные истории, жалея, что не успела прочитать книгу легенд, которую забрала. Сейчас она лежала у меня в комнате, спрятанная под подушкой. Я собиралась ночью зажечь свечу и прочесть её от корки до корки.
А теперь?
Я ждала, наблюдала за ним и пыталась придумать план. Бежать бесполезно; нужно было уговорить его отпустить меня. Не поддаться его чарам, а держаться за логику. За здравый смысл.
Если только всё это не сон.
Я прижала два пальца к запястью и больно ущипнула кожу. По руке прострелило болью. Картина перед глазами не дрогнула. Не сон.
Наконец он закончил, задул огонь и прислонил подсвечник к стене. Потом направился ко мне.
Он двигался, как дикие кошки, бродившие по горным склонам: бесшумно и уверенно, будто крался по узкому уступу. Одежда развевалась вокруг него, словно едва поспевала следом, но меня удерживали на месте эти зелёные глаза.
При ярком свете стало видно то, что в нашу первую встречу скрывали тени. Он был высоким. Худым. Измождённым. Словно очень давно голодал.
Во рту пересохло, и, когда он приблизился, меня вдруг охватила жажда, не имевшая ничего общего с водой.
— Отпусти меня, — приказала я. — Я Танцовщица Разлома, и моя обязанность — защищать город. Стражи под Покровом уже ищут тебя. Когда найдут, пощады не будет.
— Они меня не найдут, — невозмутимо ответил он и откинулся в бархатном кресле. Закинув ногу на ногу, он принялся меня разглядывать.
— Если я тебя нашла, найдут и они.
— Думаешь, если бы сюда мог попасть кто угодно, это место до сих пор не разграбили бы, не сожгли и не объявили запретным? Но, как я уже говорил, мы больше не в твоём мире. Когда ты танцевала и допустила ошибку, ты открыла врата. Я прошёл через них. Теперь мы по мою сторону шва между мирами.
— Поэтому я заперта здесь с тобой? В прошлый раз ты меня сюда не затаскивал.
— Нет. Я думал, ты меня послушаешь. Но вместо этого ты сбежала.
— Поэтому ты убил Мать Разлома? Чтобы заставить меня слушать?
Он опустил ногу и подался вперёд. Теперь выражение его лица было совершенно серьёзным.
— Я её не убивал. Я же сказал тебе: я здесь заперт. Как я мог выбраться и кого-то убить, если ты ещё не освободила меня полностью?
— Я снова станцую. Закрою разлом, и ты останешься здесь вместе с остальными демонами.
Он усмехнулся и растопырил длинные пальцы. Снова раздалось это жуткое щёлканье, словно когти скребли вверх по стене.
— Они не демоны. Мы не демоны. Я уже говорил. Утомительно повторяться. Но тебя с детства кормили ложью, поэтому ты не узнаешь правду, даже если она станцует прямо перед тобой.
Возражение так и осталось невысказанным. Я скрестила руки и откинулась на мягкий бархат, приятно касавшийся обнажённой кожи. К собственному удивлению, я почувствовала возмущение — его слова меня задели. Но в опасном положении была именно я.
— Если я тебя выслушаю, ты меня отпустишь?
— Нет.
— Нет? — Я резко подалась вперёд. — Как великодушно с твоей стороны удерживать меня здесь против воли.
На его губах снова появилась та едва заметная улыбка.
— Я предложу тебе сделку.
— Говори условия.
— Ах, но здесь всё непросто. Когда я тебя отпущу, ты снова сможешь свободно ходить по верхнему миру, а найти тебя я способен лишь через пустоты между мирами. Через остаточные нити печати, благодаря которым я сюда прошёл. — Он поднялся. — Поэтому я покажу тебе, что случится, если ты нарушишь условия. Потому что подозреваю: ты намерена бросить меня здесь на произвол судьбы.
— Подожди, — возразила я. — Сделка есть сделка. Я сдержу слово.
— Посмотрим, — бросил он через плечо.
Он тем же крадущимся шагом подошёл к пианино и опустился на скамью. Сдув пыль с клавиш, положил на них одну руку.
Прозвучал низкий аккорд.
Я вся напряглась.
Глаза закрылись против моей воли.
Он взял ещё один аккорд.
Во мне возникла отчётливая потребность подняться и танцевать. Но она была не моей — жила где-то ниже мыслей, в напряжении бёдер, в изгибе стоп, в тянущем ощущении внизу живота.
Третий аккорд заставил меня встать.
Ужас пришёл медленно, холодом расползаясь внутри.