Страница 27 из 92
– Любовь – это, когда не можешь без человека жить, – сказала мне бабуля незадолго до своей смерти, – а если все-таки живешь, то мучаешься от боли, которую не унять ничем. Это, когда человек, уходя на время или навсегда, уносит с собой часть тебя, как будто забирает твою руку или глаза, какой-то жизненно важный орган. Любой врач скажет: «У вас ничего серьезного, и все на месте». И только ты знаешь, что чего-то не хватает. А если любимый не возвращается, то ты так и сидишь всю оставшуюся жизнь инвалидом.
В новой школе я познакомилась с Ритой. Мы стали лучшими подругами, и я до сих пор не пойму, почему. Мы были совершенно разными. Она жила в полной семье, обедала и ужинала дома, потому что ее мать прекрасно готовила, делала исправно все уроки и шла рано спать. Я жила с бабушкой. Сбережений на сберкнижке должно было ей хватить на годы вперед. Тратили мы сбережения вместе, ведя довольно своеобразный для тех лет образ жизни. После обеда в кафе или столовой мы гуляли по старым московским улочкам, проходя порой все бульварное кольцо. Затем возвращались домой, и я пыталась сделать домашнюю работу. Бабуля не помогала мне никак. «Я ничегошеньки не помню из школьной программы, – сказала она, когда я впервые обратилась к ней с вопросом, – позвони подружке или спроси завтра учительницу».
В то время как я делала уроки, бабушка читала газеты и журналы или раскладывала пасьянс. Из всех газет она предпочитала «Литературку», чтение которой начинала с последней страницы. Периодически бабушка прерывала мои занятия чтением вслух каких-то смешных рассказов, напечатанных в очередном номере. Иногда она звала меня пить чай. Я с радостью бросала учебники и шла за стол. За чаем мы цитировали особенно насмешившие нас фразы с шестнадцатой страницы Литературки, раскладывали вместе пасьянсы или слушали радиопередачи. Спать я шла, когда мне заблагорассудится – бабуля на часы никогда не смотрела и мой распорядок дня не контролировала, за исключением подъема в школу, который мы обе ненавидели всеми фибрами нашей души.
– К сожалению, мы должны это делать. Выбора у нас нет – в стране обязательное среднее образование, – шутила по утрам бабушка, поднимая меня с постели.
Впервые я попала в оперу в десять лет. Бабушка решила: «Пора». Она купила мне розовое платье с оборками и билеты на прекрасные места в партере. Я влюбилась в Большой с первого взгляда – люстра, свисавшая многочисленными хрустальными сосульками с потолка, тяжелые портьеры, безмолвно стоявшие на страже тайны, которую сцена еще не готова была нам раскрыть, бархатные стулья и бесконечные ложи, простиравшиеся, казалось, куда-то далеко в небо, ввысь за люстру, в никуда. Мне понравилась музыка, оркестр в едином порыве взмахивавший смычками, бьющий в тарелки, пробегавший по клавишам и струнам арфы, дующий, что есть мочи в трубы; оперные певцы в смокингах и солидные певицы в длинных платьях с кринолинами, и декорации, нависающие над сценой.
Домой мы шли пешком, преодолев все расстояние в едином порыве, обсуждая увиденное, смеясь, а иногда даже пританцовывая и напевая. В итоге я легла спать совсем поздно, и на следующий день не пошла в школу, потому что ни я, ни бабушка просто не смогли проснуться.
Мама не часто нас навещала. Она звонила по телефону, спрашивала, как мы там поживаем, и, услышав, что у нас все в порядке, прощалась. Когда мне было одиннадцать лет, мама снова вышла замуж, но так и не забрала меня от бабушки. Ни я, ни она не хотели менять свой образ жизни. Я не любила ее нового мужа, хотя, может быть, он был не так уж и плох. Папа навещал меня чаще, чем мать, но тоже приезжал не очень регулярно. Вскоре после того, как вышла замуж мама, он женился, у него родился ребенок, и с тех пор он стал появляться в моей жизни еще реже. Только бабуле я поверяла все свои тайны, радости и печали. Мы были совершенно счастливы вместе. До того самого дня, когда бабушка серьезно заболела. У нее обнаружили рак, и врачи ничего не смогли сделать, чтобы ее вылечить. Она умерла очень быстро, в больнице. Мама продала бабушкину квартиру, а меня забрала к себе. Мне было четырнадцать. Я отказалась переходить в другую школу, упрямо вставая в шесть утра, чтобы вовремя добраться в центр. После уроков, я шла в одно из наших с бабушкой любимых кафе и заказывала кофе. На большее у меня денег не было. Все, что мне давала мама, я тратила на мороженное или кофе вместо обеда в школьной столовой. Я сильно похудела, но это меня радовало – я становилась такой же стройной, как бабуля.
Я поздно возвращалась домой, отказываясь ужинать с мамой и ее мужем. Я просто сидела в своей комнате, рисуя или фотографируя виды из окна фотоаппаратом, который подарила мне бабушка. Я не плакала. «Детка, от слез появляются морщины». Я страдала молча, загоняя свое горе поглубже в душу. «Любовь – это, когда не можешь без человека жить, а если все-таки живешь, то мучаешься от боли, которую не унять ничем», – я вспоминала бабушкины слова, все больше и больше проникаясь их горьким смыслом.
Рита оставалась единственным звеном, связывавшим мое прошлое с настоящим. Она осталась со мной тогда, помогла преодолеть тот страшный период времени. Она часто приглашала меня к себе домой и настаивала на том, чтобы мы вместе делали уроки. Благодаря ей я перешла в девятый класс, а после и относительно прилично закончила школу. Вместо того, чтобы продолжать рисовать или фотографировать, я поддалась на уговоры мамы и Ритиных родителей, и поступила вместе с подругой на экономический факультет. К тому моменту мама снова развелась, и я сняла квартиру, чтобы дать ей шанс опять начать свою личную жизнь сначала.
Я всегда жалела, что мама продала бабушкину квартиру. Проработав несколько лет в банке, я скопила нужную сумму и въехала в новый дом неподалеку от высотки. В саму высотку въезжать было слишком больно, и покупать квартиру там я не стала…