Страница 26 из 92
Глава 6. Вера
Я помню, как менялись мои ощущения. Когда я была маленькой девочкой, меня этот город пугал неимоверно: огромные угрюмые задания угрожающе нависали над моей маленькой головой, мимо мчались машины, гремели троллейбусы и трамваи, издавали страшные звуки безобразные автобусы. Даже если мама или бабушка обещали мне покупку куклы, я все равно не хотела ехать в детский магазин, являвшийся тогда воплощением желаний большинства советских детей. Я боялась, что высоченные дома могут на меня упасть. Когда в 2001 году по телевизору показывали, как медленно и необратимо падают здания торгового центра в Нью-Йорке, я убедилась, что такое действительно бывает – они могут падать. Это было так, как будто страшные детские сны вдруг ожили и начали происходить наяву. Как будто я была права с самого начала: здания слишком высокие, слишком хрупкие, чтобы быть такими высокими. Они обступают нас, давят и не дают дышать. Они опасно наклоняются и в отличие от Пизанской башни не простоят так долго.
В детском мире я боялась, что меня потеряют и никогда, несмотря на объявления по громкой связи, не найдут. Я не могла нормально рассматривать игрушки, чтобы как следует насладиться процессом выбора, потому что ходила по магазину, вцепившись в руку взрослого. «Да стою я здесь, рядом. Никуда не денусь», – говорили мама и бабушка, но я им не верила. Точнее, я думала, что далеко не все в этой жизни зависит от них. Они-то может и хотят стоять тут, рядышком, а подует сильный ветер и отнесет их на несколько сотен километров от магазина. Ничегошеньки они не смогут сделать, не смогут воспротивиться этому порыву, хоть и будут кричать: «Постойте, тут у меня девочка!» И позже, когда умерла бабушка, я поняла, что и здесь была права. Неизбежно права, безысходной такой правотой. Унесло порывом ветра от меня мою бабушку, кричи не кричи. Это только в «Волшебнике Изумрудного города» вернули девочку обратно в родной город, а в жизни – унесет, так унесет.
Я помню, как переехала к бабушке, когда мне было восемь лет. Она жила возле зоопарка в сталинской высотке. Здание подавляло, здоровые скульптуры, призванные, видимо, его украшать, производили гнетущее впечатление. Подъезд был огромным холлом, украшенным безвкусной лепниной, коврами и люстрами. Около лифта сидела пожилая женщина, строго следившая за всеми входившими и, на всякий случай, выходившими людьми. Моей бабушке она улыбалась, как лучшей подруге, и мы всегда задерживались возле лифта на десять-пятнадцать минут минимум, чтобы они смогли обменяться последними новостями.
– Она работает в КГБ, – объясняла потом мне бабуля, – с ней надо быть любезной и не портить отношения.
Суть аббревиатуры КГБ я не понимала, но спрашивать, что это, боялась. Женщина у лифта иногда мне снилась ночью, представая в самых разных устрашающих образах. Когда же мама объяснила, что КГБ – это шпионы, разведывающие и разнюхивающие тайны обычных людей для предотвращения заговоров против нашей страны, я немного успокоилась. У нас с бабулей тайны были, но они не были так глобальны, чтобы навредить целой стране. Тем не менее, теперь я ждала окончания разговора бабушки и консьержки с большим терпением – если Родине надо знать наши секреты, пусть знает и спит спокойно.
До того, как переехать к бабушке, я жила с родителями на окраине Москвы в серой многоэтажке, стоявшей среди бесчисленного множества аналогичных зданий. Я даже начала там ходить в школу, в которой моим единственным развлечением была игра в футбол мячом-точилкой с соседом по парте. Мы гоняли мяч указательным пальцем, а ладошкой другой руки делали ворота. Учительница нас ругала, рассаживала, но мы упорно через какое-то время снова садились вместе. Родителей вызывали в школу, а мы не сдавались и крепко держали оборону, наплевав на чистописание и правила сложения малых чисел. Иногда я сейчас думаю, где-то там моя первая любовь? Ведь это была именно она, я уверена. Я не хочу представлять того мальчишку, чье имя давно стерлось из моей памяти, пузатым, лысеющим мужичком. Я представляю себе его похожим на Сергея: высоким, импозантным мужчиной с сумасшедшим шармом и обаянием…
И вот, закончив первый класс, я оказалась у бабули. Потом выяснилось, что родители мои развелись, а бабушка, святой человек, решила дать дочери шанс снова устроить свою личную жизнь, забрав меня к себе. Я пошла в другую школу, и постепенно начала влюбляться в центр Москвы. Прежде всего, мне понравилось то, что высоких домов там было совсем мало. В основном они были представлены той самой высоткой, в которой мы жили с бабулей. Во-вторых, бабушка часто водила меня в кафе и рестораны на Тверской. Конечно, это не то, что сейчас, когда на каждом углу по ресторану. Но в то время, есть мороженное в кафе у телеграфа было настоящим наслаждением. А уж если мы обедали в Арагви, то я вспоминала об этом долго-долго, представляя себе столы с белыми накрахмаленными скатертями, массивными столовыми приборами и тарелками с золотым ободком. Официанты, обслуживавшие нас в ресторане, казались мне тогда эталоном мужской красоты, этакими апполонами.
После школы бабушка частенько водила меня куда-нибудь пообедать, потому что сама она готовить не любила. Когда жив был дед, у нее даже работала приходящая кухарка. Потом бабушка стала жить одна, питаясь, как говорила мама, одним воздухом. Конечно, взяв меня к себе, бабушка пыталась развивать кулинарные навыки, но в целом, оставалась верна своему кредо: «Если кто-то умеет готовить лучше меня, почему бы этими чужими талантами не воспользоваться себе во благо». Мы, конечно, не всегда ходили в рестораны, чаще довольствуясь обычными столовками. Умения столовских поварих назвать талантом было сложно, но по сравнению с бабулей, это, безусловно было, как минимум, некоей способностью. Сама бабушка ела мало.
– В определенном возрасте, если хочешь по-прежнему хорошо выглядеть, надо сидеть на диете вечно, – объясняла она мне нежелание заказать себе побольше.
– Но, бабуль, ты итак очень-очень стройная. Зачем тебе сидеть на диете вечно? – спрашивала я, засовывая в рот очередной кусок шашлыка.
– Я стройная, потому что на диете, а не потому что ем пирожные и торты, – терпеливо говорила моя спокойная бабуля.
Несколько лет спустя я стану умнее. Я пойму, что меня к себе бабушка взяла, чтобы скрасить страшное одиночество, накатившее на нее после смерти мужа, которого она любила безумно до последних своих дней, отказываясь принимать ухаживания других мужчин. Я пойму, что на диете она сидела из-за язвы, мучавшей и съедавшей ее, несмотря на правильное питание. Язва открылась тогда же, когда умер дедушка.