Страница 68 из 71
— Она спрашивала обо мне? — Почему этот вопрос прозвучал так отчаянно?
Лайнус отрицательно качнул головой.
— Вовсе нет. Это читалось в её взгляде. Мы с малых лет привыкли понимать, когда её сердце не на месте из-за кого-то из нас.
— Ты о своей семье? — Адам и без подтверждения знал, что попал в цель.
— Персефона всегда была связующим звеном в нашей семье, — сказал Лайнус. Образ бывалого моряка, казалось, растаял, и перед Адамом предстал тринадцатилетний мальчик с глазами, так похожими на глаза Персефоны: обеспокоенными, полными воспоминаний и в то же время надежды. — После смерти мамы Персефона стала нам и матерью, и нянькой, и гувернанткой. Она взяла на себя счета — у папы никогда не хватало терпения на такие вещи, как гроссбухи и квитанции. Персефона взвалила всё это на свои плечи.
— Сколько ей тогда было?
— Двенадцать. — Голос Лайнуса звучал так, будто он действительно чувствовал всю непомерность этого бремени для такого возраста. — Она лишилась возможности быть школьницей, быть ребенком еще хоть несколько лет.
— У тебя у самого тоже не было такой возможности, — заметил Адам.
— Думаю, именно поэтому Персефона пыталась отсрочить наш отъезд так долго, как только могла. — Лоб Лайнуса прорезала морщина от тяжелых воспоминаний.
У Адама и самого было предостаточно трудных времен, к которым он не любил возвращаться.
— Годами она удерживала семью на плаву благодаря своей изобретательности и самопожертвованию, — продолжал Лайнус. — Сократив прислугу, она сберегла наши средства, но это означало, что она сама выполняла больше работы.
Перед глазами Адама внезапно возник образ маленькой Персефоны, которая моет пол, усталая и изможденная. Он закрыл глаза. Её должны были избавить от этого.
— В конце концов средств просто перестало хватать. На папу нельзя было рассчитывать в поиске решения, поэтому Персефона написала нашему деду, который смог воспользоваться своими связями, чтобы найти для Эвандера и меня места на «Триумфаторе».
Лайнусу, казалось, нужно было выговориться, и Адам не перебивал его.
— Это было необходимо, единственный способ для семьи выжить, но Персефона ненавидела это. Думаю, если бы она могла, она бы отправилась в море вместо нас. Вся её жизнь последние восемь лет была одним сплошным жертвоприношением ради семьи.
— Включая её замужество?
Лайнус не ответил.
Они стояли на террасе на холодном воздухе, и никто из них не нарушал воцарившуюся тишину. На заднем плане из большого холла, превращенного в бальный зал, доносилась музыка, в нотах которой растворялись голоса. То были звуки счастья и
беззаботного веселья. Но ничто из этого не могло пробиться сквозь напряжение на террасе.
— Вы знаете, почему мой папа назвал Персефону именно так? — неожиданно спросил Лайнус.
— Одержимость всем греческим? — — сухо обронил он, всё еще уязвленный тем, что Лайнус никак не оспорил его недавний намек.
— Не только поэтому, — ответил Лайнус с тенью смешка.
Адам промолчал.
— История Персефоны — его любимая, — сказал Лайнус.
— Персефона, кажется, тоже к ней неравнодушна, — Адам припомнил, как она пересказывала этот миф. — «Свидетельство преданности родным» — кажется, именно так она это назвала. Весьма иронично, не находишь?
— Папа любит эту легенду не поэтому. — Лайнус помедлил. — Персефона была похищена Аидом, который желал, чтобы жена правила подземным миром подле него. Но из-за всеобщего страха перед ним он не мог заполучить невесту иначе как хитростью.
Адам неловко пошевелился. Догадывался ли Лайнус, насколько больно его рассказ задевает за живое?
— И вот Аид украл Персефону и унес её в свое царство. — Лайнус-моряк снова вернулся, заговорив так, будто ему было не тринадцать лет, а двадцать. — Её мать, как гласит легенда, была так убита горем из-за потери дочери, что она, богиня земли, прокляла мир голодом. Страдания были столь велики, что Зевс был вынужден вмешаться. Все боги знали, что Персефона у Аида, но Аид отказывался отпускать её. Видишь ли, он был известен тем, что никогда и никого не выпускал из своего царства.
— И Персефона, несомненно, была несчастна в этом браке, — сказал Адам, пытаясь отмахнуться от боли, которую причиняли слова Лайнуса.
Посыл был предельно ясен. Он, Адам Бойс, был Аидом, а Фалстоун — подземным царством. Он губил Персефону так же, как Аид в мифе.
— Обреченная на союз с самим дьяволом, именно так это и выглядит, — глухо добавил Адам, словно вынося приговор самому себе.
— Не вздумайте при папе называть Аида дьяволом. — Лайнус, казалось, усмехнулся. — Он твердо убежден, что это совершенно разные сущности. Аид правил миром мертвых, но он не был злом. Его боялись лишь из-за его связи со смертью и из-за того, что он слыл непреклонным и неистовым. Но он также был справедлив и честен.
Этот разговор становился до крайности неприятным.
— Так чем же всё закончилось? — спросил Адам, желая поскорее закончить пересказ. Он прекрасно знал финал истории, и он не слишком льстил Аиду — очевидной роли Адама в этой ситуации.
— Аид был вынужден расстаться со своей невестой ради её семьи и человечества, — сказал Лайнус.
— И ради счастья самой Персефоны, несомненно, — добавил Адам.
— Её семья не могла прийти в подземный мир, а Персефона не могла уйти. Полагаю, она жаждала снова увидеть своих близких. Но Аид не желал отдавать её насовсем.
— И тогда он снова обманул её, подсунув зерна граната. — Адам повторил то, что выучил в долгие дни изучения мифологии в Харроу. Он обнаружил, что у него пугающе много общего с Аидом, и эти выводы ему совсем не нравились. Сколькими способами он сам пытался удержать Персефону в Фалстоуне?
— У папы на этот счет иная точка зрения, — возразил Лайнус. — Среди знатоков классики есть те, кто верит, что Аид вовсе не обманывал Персефону, но что они вместе придумали этот план, который гарантировал бы ей право вернуться к нему. Боги требовали её освобождения, и ради блага своей семьи Персефона подчинилась. Но вкусив зерна, которые предложил ей Аид, Персефона уже не могла не вернуться к нему. Даже по воле Зевса.
— Почему она могла захотеть вернуться? — Адам почувствовал, как в нем закипает раздражение. Он не мог представить женщину, желающую вернуться в настоящую темницу к мужу, известному своим тяжелым нравом и нелюдимостью. — Ведь она была свободна.