В Поисках Персефоны

— Ты говорил о запахах, Хейворт. — Адам посмотрел на своего управляющего. — Может ли запах бекона служить приманкой?

Хейворт подтвердил это кивком.

— Каким образом лошадь могла пропахнуть мясом? — спросил Адам у Джона.

— Все, что мне в голову приходит: кто-то из конюхов плохо помыл руки после завтрака или, может, сунул кусок бекона в карман, чтоб съесть попозже, да и запачкал коня или седло, или еще что вроде того. — Акцент Джона всегда становился грубее, когда тот был расстроен. Неряшливость персонала должна была вывести из себя человека, который так гордился своими конюшнями.

— Это могло бы объяснить слабый запах. Но ты, кажется, даешь понять, что он был сильнее.

Джон вскинул руки в жесте растерянного недоумения. Было очевидно, что он не в силах полностью это объяснить.

— Прорывалась ли стая за стены? — спросил Адам.

— Нет, Ваша Светлость, — ответил Джон. — Они постояли за воротами какое-то время, а потом ушли обратно в лес.

— Это хороший знак, Ваша Светлость, — вставил Хейворт. — Похоже, они не стали агрессивнее. Просто искушение было слишком велико.

— Поговори со своими людьми, — распорядился Адам, обращаясь к Джону. — Выясни, как это произошло. Если это имело отношение к нападению, я не хочу, чтобы подобная ошибка повторилась.

— Слушаюсь, Ваша Светлость. — Джон поклонился и поспешно покинул комнату.

Следом ушел и Хейворт, пообещав через день представить Адаму подробный план по борьбе со стаей. Адам уперся локтями в стол и потер лоб кончиками пальцев. Неужели что-то столь простое, как плохая привычка мыть руки после завтрака, могло привести к

такому кошмару? Это казалось маловероятным. Сколько раз сам Адам отправлялся на прогулку, съев на завтрак почки или ветчину? Не было никакой гарантии, что он мыл руки достаточно тщательно, чтобы полностью истребить малейший аромат. И все же стая никогда не нападала на него.

Он переплел пальцы и положил подбородок на сложенные руки, размышляя. В одном Джон был прав: стая определенно интересовалась Атласом больше, чем кем-либо другим. Даже Персефона, оказавшаяся в самой гуще схватки, получила больше травм от падения, чем от волков, хотя все могло измениться в один миг, если бы не подоспел Адам.

Стая вернулась в лес. Адам внезапно вспомнил об этом. Он тут же вскочил и направился к дверям кабинета. Он вышел на лестничную площадку первого этажа. У парадной двери должен был находиться либо Бартон, либо лакей. Там был лакей.

Адам на мгновение задумался, прежде чем вспомнил имя мужчины.

— Джозеф.

Тот поднял взгляд.

— Передай Бартону, что я хочу, чтобы он послал за мистером Джонсом в Сифтон. — Если стая больше не представляла угрозы, следовало пригласить лекаря.

Лакей Джозеф поклонился и ушел передать поручение.

— Адам? — послышался голос матери, странно придушенный и надломленный. Он обернулся и увидел ее: она стояла у дверей малой гостиной, сжимая в руках скомканный платок, а на глазах ее были настоящие слезы.

Слезы? Адам никогда не видел мать плачущей. Ни разу в его жизни.

— Что случилось? — В его голосе просквозила тревога.

— Могу я поговорить с тобой? Пожалуйста. — Куда делся ее снисходительный тон? Она обратилась к нему почти так, словно он был взрослым мужчиной.

Адаму стало не по себе. Он осторожно вошел в гостиную, не сводя с матери настороженного взгляда. Она вела себя странно: дергалась, нервничала.

— Возможно, тебе стоит присесть, — предложил Адам.

— Прости меня, Адам. Я знаю, ты хотел, чтобы я помогла с Персефоной. — Она, казалось, побледнела еще больше. — Я уверена, что подвела тебя. Ты, должно быть, так разочарован... — Ее голос сорвался. Мать сделала несколько судорожных вдохов.

— Сядь, матушка. — Адам взял ее под локоть и подвел к креслу.

Она слабо улыбнулась ему.

— Иногда ты так похож на своего отца, — произнесла она с затуманенным взором, — того добрейшей души человека.

Глаза Адама, должно быть, стали вдвое больше. Мать никогда не сравнивала его с отцом. До этого момента он не мог бы даже предположить, сочла бы она подобное сходство положительной или отрицательной чертой.

— Ты в порядке, матушка? — Адам наблюдал за ней с растущим беспокойством.

— О... — Она махнула рукой, хотя ее лицо было воплощением смятения. — Я надеялась, что ты никогда не узнаешь о моем самом постыдном изъяне.

— Изъяне?

— Я не умею вести себя с больными, Адам. Я становлюсь невыносимой. Всегда была такой и остаюсь сейчас. — Она вытерла глаза. — Даже когда я была ребенком, и кто-то из моих братьев или сестер простужался, я доводила нашу бедную няню донервного срыва своей суетой. Моя мать всегда говорила мне, что все изменится, когда я сама стану матерью — что проснется некий материнский инстинкт.

Адам совершенно запутался. Мать явно нуждалась в утешении.

— У Персефоны было много крови. Я не виню тебя за то, что ты оказалась не готова к такому.

— Я только усугубила ситуацию, я знаю! — Она снова вскочила и начала мерить комнату быстрыми, рваными шагами, утирая лицо дрожащей рукой. — Я всегда была моим собственным проклятием.

— Всегда? — Адам застыл, пораженный. Мать, эта икона самообладания, сейчас казалась натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Она выглядела настолько хрупкой, будто могла лишиться чувств от любого звука.

«Бедная женщина»... Адам лишь тяжело вздохнул.

— Второй хирург и вовсе выставил меня, отправил на два дня к священнику, — выдавила она сквозь рыдания, так что конец фразы потонул в слезах. — Изгнана... выброшена из собственного дома. От моего бедного мальчика.

— Погоди. — Адам замер. — Выставил? Второй хирург?

— Я уверена, что сделала только хуже. Я так нервничала, так переживала во время первой...

— Первой операции? — уточнил Адам.

Она кивнула и продолжила:

— И мне не становилось лучше. Напротив, становилось только хуже. Следующие хирурги требовали, чтобы я уехала еще до их приезда. И... и... — Она почти зарыдала. — Я была рада уехать. Счастлива! Что я за мать такая, если в подобную минуту помышляю лишь о бегстве? Это же против самой природы...

Мать упала на диван, громко рыдая. Адам тоже сел. Значит, всякий раз, когда она уезжала перед его операциями, она делала это по просьбе — нет, по требованию хирургов, если только ее рассказ не был преувеличен. Неужели ее поспешные отъезды действительно объяснялись непереносимостью вида больных?