В Поисках Персефоны

«Я вернусь прежде, чем ты успеешь соскучиться».

— Конечно, я бы хотела и проводить его тоже, а это значит — вернуться туда снова, когда «Триумфатор» будет выходить в море.

«Я знаю, что только недавно вернулась, но у матушки всегда столько забот в разъездах».

— Ты не поедешь. — Даже произнося эти слова, Адам слышал, как в его памяти эхом отзывается его собственный детский голос, твердящий то же самое.

Он увидел, как Персефона побледнела, и её улыбка мгновенно погасла. В её взгляде не было ни недоверия, ни шока — только разочарование.

— Пожалуйста, Адам, — взмолилась она. — Всего на несколько дней.

Он почувствовал себя чудовищем. Он знал, какими опустошительными были для Персефоны последние недели, как она оплакивала потерю одного брата и дрожала от страха за другого. Как он мог лишить её возможности воочию убедиться, что с юношей всё в порядке?

Но что, если она уедет и не вернется? За эти годы мать находила сотни причин, чтобы продлевать свое пребывание в Ньюкасле. То же самое было и с Лондоном. В конце концов она просто не вернулась.

— Могут пройти годы, прежде чем я увижу его снова, — голос Персефоны слегка дрогнул.

— Пригласи его сюда, — выпалил Адам.

— Но ты ведь не принимаешь гостей.

Адам отмахнулся от её в высшей степени логичного аргумента. Он не принимал гостей. Так почему же он только что пригласил одного?

— В этом гораздо больше смысла, чем в твоей поездке в Ньюкасл. Лайнус может приехать сюда, прежде чем отправится к семье.

— Ты серьезно? — Персефона выглядела совершенно потрясенной.

Очевидно, она не ожидала от мужа простого проявления доброты. Удивительно, что она до сих пор не бросила его, как утверждал свет.

— Я никогда не говорю того, чего не имею в виду.

— И это не будет слишком обременительным?

— Я и сам был бы не прочь познакомиться с юношей.

— Правда? — Персефона позволила себе слабую улыбку.

— Из Лайнуса мог бы выйти неплохой паж, — Адам пожал плечами, удивляясь собственной попытке пошутить. — Хьюитт, чего доброго, рухнет замертво при первом же боевом кличе. Разумно было бы иметь замену.

Улыбка Персефоны стала шире. На мгновение показалось, что она хочет потянуться к нему. Однако этот порыв быстро угас, словно она напомнила себе, что не стоит этого делать. Адаму стало интересно, почему. Почему, если она целовала его всего несколько дней назад — дважды за сутки, — теперь внезапно держится на почтительном расстоянии?

— Спасибо, Адам, — сказала она, направляясь к выходу из библиотеки.

Адам жестом пресек благодарность. Он сделал это предложение не ради «спасибо». Он сделал это по сугубо эгоистичным причинам — чтобы она не уезжала и чтобы ему не пришлось по ней скучать.

Беда была в том, что появятся другие возможности, другие причины для её отъезда. Он не мог предотвратить их все. Он знал, что у него не всегда будут аргументы, чтобы удерживать её в Фалстоуне, и не собирался становиться её тюремщиком.

Ему нужно было сделать так, чтобы она сама захотела остаться. Но как добиться того, чтобы жена была счастлива дома и была настолько довольна своей участью, чтобы у неё не возникало потребности странствовать по стране? Адам понятия об этом не имел. В доме, где он вырос, не было ничего, что могло бы удержать его мать.

— Персефона, кажется, в добром расположении духа.

Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это сказал.

— Заходи, Гарри.

Если кто и знал толк в том, как оставаться наперекор всему, так это Гарри. И сейчас Адаму определенно требовался совет такого знатока.

26.

— И ты даже не отправишь меня собирать вещи? — Гарри опустился в свое привычное кресло. — Ты хорошо себя чувствуешь, Адам?

— Почему ты не уезжаешь? — Адам сразу перешел к делу.

— Я так и знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — Гарри вздохнул и поднялся с места, но в его глазах плясали искорки смеха.

— Сядь и ответь на вопрос, Гарри.

— Это допрос с пристрастием или всё же интеллектуальная дискуссия? — Гарри снова сел.

— Интеллектуальная дискуссия.

— Почему я не уезжаю? Честно?

— Да, честно.

Гарри пожал плечами:

— Потому что мне нравится Фалстоун.

— Почему?

— Бесплатная еда.

— Я просил честно, Гарри. — Адам уже начал сомневаться, стоило ли затевать этот разговор.

— Еда — это не то, чем стоит пренебрегать, Адам. Кухарка творит чудеса. А кроме того, Фалстоун… ну, не знаю… привычный. Уютный.

Привычный. Уютный. Адам сомневался, что Персефона описала бы Фалстоун подобными словами.

— И ты так же относишься к дому в Лондоне? Ты проводишь там немало времени. И ты несколько раз ездил со мной в Кент. И на яхте…

— Это всё-таки допрос с пристрастием, не так ли? — Гарри пронзил его взглядом. — Если ты пытаешься намекнуть, что теперь, когда ты женат, мне пора бы и честь знать, я всё пойму, Адам.

— Вовсе нет.

— Тогда в чем дело?

— Я просто хочу знать, почему ты остаешься рядом все эти годы. — Адам снова подошел к окну. Ну почему Гарри никогда не может ответить на вопрос прямо?

— Мы друзья, Адам. — Гарри произнес это так, будто истина была очевидной. — А друзья не бегут с корабля.

— Думаю, твой ответ про еду был более искренним.

— Тебе никогда не приходило в голову, Адам, что я искренне считаю тебя другом? Моим лучшим другом, если уж на то пошло.

— Из-за Харроу? — Адам уставился в окно. Ему была ненавистна мысль, что Гарри провел двадцать лет около него лишь из-за раздутого чувства долга.

— Возможно, всё началось именно так, — признался Гарри. — Ты спас мою шкуру, так что какое-то время я почти поклонялся тебе как идолу, способному отгонять злых духов, полагаю.

Адам слегка усмехнулся. В первые месяцы их дружбы Гарри и впрямь вел себя как религиозный фанатик.

Дружба. Адам повторил это слово про себя. Оно казалось правильным определением. Адам никогда не считал себя человеком, у которого бывают друзья.

У отца их было немного. У матери же, казалось, слишком много. Она вечно пропадала, навещая кого-то из них.

— Но потом ты съездил мне по физиономии за какую-то глупость, которую я сморозил…

Адам хорошо помнил ту драку, хотя уже не имел понятия, из-за чего они сцепились. Им было по восемь лет. Мальчишеская потасовка вышла яростной. Словно что-то внутри Адама надломилось. Он не сражался бы ожесточеннее, даже если бы на кону стояла его жизнь.