В Поисках Персефоны

— Адам? — Если бы он был просто «обеспокоен», он не почувствовал бы такого облегчения, услышав голос Персефоны прямо за закрытой дверью.

— Что? — резко спросил он в сердцах.

Она не ответила сразу. Адам почувствовал ее нерешительность. Она редко казалась робкой перед ним. Это должно было ощущаться как победа. Но не ощущалось.

— Кажется, Гарри сегодня немного лучше, — неуверенно произнесла она. Голос был таким тихим, что едва пробивался сквозь дверь. Адам шумно выдохнул. Он знал, что изначально она хотела сказать совсем не это. Он вернулся к закрытой двери.

— Я рад, что ему лучше, — Адам прислонился к стене, но дверь так и не открыл.

— Я тоже. — Она всё еще не уходила. Адам представлял ее себе там, по ту сторону стены.

— Ты планируешь поехать на прогулку этим утром? — спросил он, закрыв глаза.

— Планирую.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, — сказал он.

— Но...

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, — он заставил свой тон стать суровым, непреклонным, а затем почти затаил дыхание, ожидая ее ответа.

— Я не поеду, если ты того желаешь. — В конце ее фразы явственно слышался невысказанный вопрос.

Это была совершенно иррациональная просьба, вызванная всего лишь сном, пусть и чрезвычайно ярким. И всё же, услышав ее согласие, он почувствовал физическое облегчение. Он наконец-то начал дышать.

— Я определенно лишаюсь рассудка, — проворчал Адам и отошел от двери.

19.

Персефона стояла перед высоким зеркалом в комнате Гарри. Она пришла навестить его, но обнаружила, что тот крепко спит. Склонив голову набок, она внимательно изучала свое отражение, выискивая в нем роковой изъян.

Возможно, всё дело в черном платье. В черном ее глаза казались карими. Впрочем, подумала она, они и раньше были карими, и это не казалось чем-то ужасным. Может, дело вовсе не в глазах.

Она наклонилась ближе к зеркалу, поворачивая голову то так, то эдак. Нос был маловат.

«Миленький, как пуговка», — говорила мама. Но герцогиням не полагалось иметь носы пуговкой.

А еще веснушки. Никакие домашние средства не помогали избавиться от них окончательно. К тому же, Персефона была простовата и ростом невелика, хотя никогда не считала это столь серьезным недостатком, который нельзя было бы простить.

Она разочарованно выдохнула. Изъяны легко найти, если их искать. А может, у нее их просто больше, чем у других? Эта мысль заставила ее поморщиться.

— На меня часто так смотрят, — раздался сзади слабый, хриплый голос.

Она обернулась:

— Гарри!

Ему явно становилось лучше, но он всё еще был бледен и слаб. Он попытался улыбнуться, и жалкая неудача этой попытки красноречиво поведала Персефоне о состоянии его здоровья.

— Мы так за тебя волновались, — она подошла ближе, по пути дернув за шнур сонета. Камердинеру Гарри следовало знать, что его господин очнулся.

— Это был всего лишь коварный план, чтобы привлечь к себе внимание, — прохрипел Гарри, приподнимаясь. Кашель прервал его на полуслове. Персефона налила ему воды из кувшина на прикроватном столике и подождала, пока он сделает глоток.

— Почему ты была так недовольна? — спросил Гарри, отпив воды. — Когда смотрела в зеркало?

Она забрала у него стакан и помогла снова лечь.

— Пустяки. — Она покачала головой и поставила стакан на место.

— Это не пустяки, — прошептал он.

Благослови Бог Гарри. Даже в болезни он пытался быть полезным.

— Ты считаешь меня нелепой? — вопрос сорвался с ее губ прежде, чем она успела себя остановить.

— Ах, чтоб меня... — Гарри выдохнул это жаргонное ругательство с едва слышным смешком, который тут же перешел в кашель. В комнату вошел камердинер и немедленно принялся хлопотать над хозяином. Сквозь заботливые руки слуги Гарри ухитрился добавить: — Адам однажды назвал Сент-Джеймсский дворец «нелепым». Это его любимое слово.

— Тебе нужно отдыхать, — отрезала Персефона. И добавила, обращаясь к камердинеру: — Если ему что-то понадобится, немедленно дайте знать.

— Благодарю вас, Ваша Светлость.

«Это его любимое слово».

Персефона размышляла об этом, спускаясь в гостиную. Она никогда не видела Сент-Джеймсский дворец, но сомневалась, что кто-то, кроме Адама, мог назвать королевскую резиденцию «нелепой». И всё же она не сомневалась: он наверняка нашел это величественное строение совершенно неудовлетворительным.

Стоит ли удивляться, что и она попала в ту же категорию? Утром, когда Адам вошел в ее комнату, она была застигнута врасплох. Она тут же начала лихорадочно вспоминать: не оставила ли она чего-то в его спальне, что выдало бы ее присутствие? Понял ли Адам, что она делала последние несколько ночей? Сердится ли он?

А потом он схватил ее — в его хватке было что-то почти отчаянное — и принялся пристально изучать. Она застыла под тяжестью этого взгляда. Что он видел? Меньше чем через минуту он сам ответил на ее немой вопрос.

«Нелепо».

— Ваша Светлость, — голос Бартона прервал ее воспоминания. — Вам письмо.

— Благодарю, — машинально ответила Персефона. Бартон протянул ей послание на серебряном подносе. Она взяла его и положила на колени, даже не взглянув.

Гарри пытался донести до нее, что понятия Адама о «нелепом» не всегда совпадают с общепринятыми. Но это знание мало утешало. Истина оставалась прежней: Адам осмотрел ее, и то, что он увидел, ему не понравилось.

Куда исчез тот Адам, что подарил ей прекрасную амазонку? Тот, что принес ей пальто, когда она вышла на холод раздетой? Тот, что касался ее так нежно, так мягко всего лишь вчера вечером? В те мимолетные мгновения он был именно таким человеком, за которого она когда-то мечтала выйти замуж.

Письмо на коленях привлекло ее внимание. Она мгновенно узнала почерк Артемиды. Персефона вздохнула, чувствуя, как уходит тревога, о которой она и не подозревала. Артемида не писала несколько недель — с тех самых пор, как в Фалстоун пришло известие о судьбе Эвандера при Трафальгаре.

«Дорогая Персефона, Как жаль, что ты так далеко».

Слезы обожгли глаза. Верная своему характеру, Артемида отбросила светские приличия и перешла сразу к делу.

— Мне тоже жаль, — прошептала Персефона.