В Поисках Персефоны

— Лихорадка не опасна, — доложил мистер Джонс. — Я приготовил порошки, которые помогут ему прийти в себя.

— Благодарю вас, мистер Джонс. — Адам не помнил, когда в последний раз лекарь говорил с ним так непринужденно. Обычно тот заикался и запинался.

Лекарь просиял, будто Адам только что осыпал его комплиментами.

— Пара дней в постели поставят его на ноги. Я объяснил слуге, как за ним ухаживать и когда давать настой.

Адам никогда не видел мистера Джонса таким уверенным в себе. Неужели простая похвала, услышанная из вторых рук, может так преобразить человека?

— Думаю, нам стоит оставить Гарри на попечение его слуги, — предложила Персефона.

— Я еще не успел осмотреть его сам.

— Ты можешь доверять мистеру Джонсу, Адам. То, что ты привез Гарри сюда — лучшее, что ты мог для него сделать. — Она стояла совсем рядом, глядя ему прямо в лицо. Адам отвел взгляд, зная: если он этого не сделает, его глаза выдадут слишком многое. — А покой будет для него лучшим лекарством.

— Вы действительно верите, что он поправится? — спросил Адам у лекаря.

— Безусловно.

— Что ж, тогда, полагаю, мне стоит послушаться совета жены и дать ему выспаться.

Адам мысленно покачал головой, он сам поразился тому, как легко согласился. Обычно не позволял собой руководить.

— Я давно понял: прислушиваться к советам жены всегда мудро, — с улыбкой отозвался мистер Джонс.

Мистер Джонс женат? Лекарь приезжал в Фалстоун больше восьми лет, и до этого момента Адам даже не догадывался о его семейном положении.

— Ты провел весь день на холоде, Адам, — нежно проговорила Персефона. — Тебе тоже нужно отдохнуть.

К огромному удивлению Адама, Персефона взяла его за руку и мягко повела прочь из комнаты. Словно послушный ребенок, он безропотно шел за ней до самых дверей своих покоев.

— Я велю прислать тебе горячий ужин прямо сюда, — сказала Персефона, отступая от порога.

Адам не нашел слов для ответа. Ему хотелось, чтобы она всё еще держала его за руку, хотелось, чтобы она не уходила. Он никогда раньше не встречал человека, чье отсутствие начинаешь ощущать так мгновенно.

Что с ним происходит? Он, человек, который ни в ком не нуждался и держал весь мир на расстоянии вытянутой руки, — теперь желал лишь одного: чтобы Персефона осталась.

Большую часть пути до трактира «Кабан и кинжал» он думал о её словах перед его отъездом. Она заставила его пообещать, что он будет осторожен. И он сдержал обещание. В любое другое время он велел бы кучеру гнать лошадей во весь опор, чтобы скорее добраться до Гарри. Вместо этого они ехали размеренным шагом.

И пока Гарри спал в карете на обратном пути, Адам снова думал о Персефоне. Он представлял, как она ждет его у дверей, как она рада его видеть… возможно, даже встречает объятиями. Это было несбыточно и совершенно не в его духе. И все же этот образ не желал исчезать.

Он даже почувствовал разочарование, когда Бартон открыл двери замка, а Персефоны там не оказалось. Но не успел он сделать и двух шагов, как увидел ее наверху. А потом она почти сбежала вниз по лестнице.

Разве можно винить его за то, что он потянулся к ней?

«Это было глупо», — признал он с досадой. Просто он устал и был издерган после долгих часов в снежном буране ради друга, который оказался еще слабее, чем он ожидал.

«Просто нужно выспаться», — убеждал себя Адам. «Завтра утром я снова стану прежним».

18 .

Сквозь ночное безмолвие уже в третий раз пронесся протяжный, отчетливый вой, эхом отозвавшись в темноте. Адам затаил дыхание. Видимо, луна проглянула сквозь тучи достаточно, чтобы дать стае немного света.

«Ты просто размазня», — бросил он самому себе, хотя его взгляд снова метнулся к двери, соединявшей его покои с комнатой Персефоны.

Должно быть, шел второй час ночи. Персефона, скорее всего, уже спала и даже не слышала звуков, которые, очевидно, так сильно ее пугали. Если бы он знал, что волки замолкнут на столь долгое время, он, возможно, не настаивал бы на столь скором возвращении в Фалстоун из «Кабана и кинжала». Трактир оказался не таким уж захудалым, как он ожидал, хотя трактирщик был в точности таким же жадным и бесчестным, как намекал в своем письме слуга Гарри.

Одной ночи Адаму вполне хватило бы, чтобы поставить этого человека на место — он все еще собирался выяснить, как мистер Смит ведет дела. Трактирщик, требующий плату прежде, чем позволить больному человеку послать за врачом, был совсем не тем дельцом, которого Адам хотел бы видеть в окрестностях.

Тем не менее, не мистер Смит и его сомнительные дела были причиной спешки Адама. И даже не забота о здоровье Гарри или растущие снежные заносы. Причиной была Персефона и эти нелепые волки. Не то чтобы он верил, будто они сожрут его на обратном пути, как она столь «утешительно» предсказала. Но всю дорогу до трактира и обратно он невольно думал о том, как сильно она боится стаи — боится самого их воя — и как, по какой-то необъяснимой причине, ей становится спокойнее, когда он рядом.

Адам покачал головой, поражаясь собственным несвойственным поступкам. Ее страх был иррациональным, совершенно бессмысленным. Ему следовало еще в первую ночь отправить ее обратно в свои покои и заставить встретиться с этим страхом лицом к лицу. Человек не может идти по жизни, боясь вещей, которые не представляют угрозы. В долгосрочной перспективе так было бы лучше для нее же самой.

«Если она войдет снова...» — взгляд Адама опять метнулся к закрытой двери, — он просто скажет ей об этом. Он отправит ее обратно за дверь с напутствием проявить хоть немного твердости духа.

Адам услышал скрип открываемой двери. Он мгновенно зажмурился. Почему, во имя всего святого, он нервничает?

— Адам?

Он напомнил себе о своем намерении отослать ее. Адам не проронил ни слова. Тихие шаги Персефоны послышались в тишине комнаты.

«Что я делаю?» — спрашивал он себя. Он принял решение, выбрал путь. Но не следовал ему. Он никогда не менял своего мнения, придя к какому-либо заключению. Постель прогнулась, и Адам понял, что Персефона снова забралась к нему. Так она поступала последние две ночи. Если бы он открыл глаза, то, несомненно, увидел бы ее, закутанную в одеяло и свернувшуюся калачиком на боку.

Волк завыл где-то в далеком лесу. Персефона вздохнула, в этом звуке слышалось мгновенное, узнаваемое облегчение.

— О, Адам, — прошептала она, и Адам почему-то понял, что она обращается вовсе не к нему, — ты женился на трусихе.