В Поисках Персефоны

Прошла едва неделя с тех пор, как пришло известие об Эвандере, и Персефона пребывала в полнейшем смятении. В одно мгновение она чувствовала себя собранной, в другое — заходилась в безутешном плаче, вспыхивала гневом или ощущала непомерную, высасывающую силы усталость. Это пугало. И хуже всего было то, что в своем горе она чувствовала себя бесконечно одинокой.

Отъезд мистера Хьюитта, который был ее единственным сочувствующим слушателем во всем этом кошмаре, стал последней каплей. Именно тогда она сорвалась и высказала вслух то, о чем следовало молчать. Она давно заметила, что Адам так и норовит оказаться поблизости, стоит мистеру Хьюитту войти в комнату. Сначала она позволила себе лестную мысль, будто Адам ищет ее компании, а затем и вовсе вообразила — с замиранием сердца — не ревнует ли он. Однако вскоре стало очевидно: когда мистера Хьюитта не было рядом, внимание Адама мгновенно испарялось.

Не требовалось большого ума, чтобы понять истинную причину столь странного поведения. Адам вознамерился убедить мистера Хьюитта, что их брак — союз счастливый и нерушимый, дабы окончательно похоронить притязания кузена на титул Килдеров. Она была лишь марионеткой в его вечной игре, целью которой было уязвить и унизить родственника.

— Сегодня писал Гарри, — заговорил Адам, словно и не слышал ее извинений.

Персефона опустила глаза в свою тарелку с десертом.

— Надеюсь, у него всё благополучно, — выдавила она, пытаясь сглотнуть внезапно подступивший к горлу ком.

Снова эти качели. Адам и раньше был холоден, но почему именно сейчас его безразличие ранило ее так остро, Персефона не знала.

— Он останется в Шотландии еще на неделю, — продолжал Адам.

— Должно быть, Гарри нравится гостить у дяди и тети, — прошептала она.

Голос сорвался. Попытайся она сказать громче — и разрыдалась бы. Она ведь извинилась, черт бы его побрал! Неужели в нем не осталось капли учтивости, чтобы просто принять это?

Адам продолжал трапезу с самым невозмутимым видом. Ему было всё равно. Неужели это тот самый человек, в котором еще вчера она разглядела доброту и робость за суровой оболочкой? Как она могла быть столь слепа, столь доверчива?

О, зачем она покинула Шропшир? Сейчас она могла бы быть дома, в кругу семьи, чувствуя родное плечо, среди людей, которые искренне любят друг друга.

Персефона стремительно поднялась, сдерживая поток горьких, одиноких слез.

— Прошу меня простить, — дрожащим голосом произнесла она и, позабыв о приличиях, почти бегом покинула столовую.

Одной из первых вещей, которые она уяснила в этом замке, была дорога наружу. На свежем воздухе ей было легче прийти в себя. Но сейчас она не искала покоя, а бежала от удушающих стен замка Фалстоун в святилище своего сада. Это был единственный уголок, который она — пусть и втайне — считала своим. За тот месяц, что она носила титул герцогини Килдер, этот зеленый альков стал свидетелем всех ее печалей. Ни одна живая душа не была ей так близка в эти короткие недели, как этот сад.

Она опустилась на землю прямо перед каменной скамьей, спрятала лицо в ладонях и зарыдала.

— Я просто хочу домой, — всхлипывала она. — Мне нужна моя семья.

Несмотря на то, что за последнюю неделю слез было пролито немало, Персефона плакала навзрыд, сидя на холодной, сырой земле. Эвандер был слишком молод, чтобы уйти. Ему не исполнилось и пятнадцати. Кто-то должен был присматривать за ним. Кто-то должен был уберечь его. Он должен был корпеть над учебниками в школе, не зная иных тревог, кроме экзаменов. Персефона вышла замуж, чтобы обеспечить его состояние. Какая польза от этого золота теперь?

Горло обжигало, легкие содрогались от каждого вдоха. Она не могла унять рыданий. Внезапно что-то с мягким шорохом упало на скамью рядом с ней. Подняв голову, она увидела груду коричневой ткани. Персефона снова уронила голову на руки, глядя сквозь пелену слез на шерстяную материю.

— Ты не надела пальто, — раздался резкий, узнаваемый голос Адама.

Значит, этот комок шерсти — ее коричневое пальто. Плечи девушки всё еще вздрагивали. Слов не было.

— На этом всё, — отрезал он. В тишине сада раздался отчетливый звук его удаляющихся шагов.

Какая ледяная учтивость! Любой из ее родных умолял бы ее вернуться в дом, нашел бы слова утешения или просто посидел рядом в сочувственном молчании. Персефона отвернулась от пальто — единственного жеста заботы, на который сподобился Адам: просто швырнул одежду на скамью.

— Я хочу домой, — в муке прошептала она самой себе.

***

Адам наблюдал, как Персефона продолжает сидеть на холодной земле, отвернувшись от принесенного им пальто, словно и не собираясь его надевать.

— На скамье от него мало толку, — пробормотал он под нос.

Он стоял не более чем в двадцати шагах, достаточно близко, чтобы видеть, как она дрожит. Он принес ей вещь. Чего еще она ждет? Он не понимал, почему она сбежала — именно сбежала — из столовой. Адам видел, что она расстроена. И вот она снова в саду, где вечно прячется, когда плачет, сидит на земле в ночи без верхней одежды. Он сделал усилие. А она даже не удосужилась надеть это проклятое пальто!

«Что тебе еще нужно?» — злился Адам. Впрочем, он знал. Он слышал ее слова мгновением ранее. Она хотела домой. Без сомнения, чтобы горевать вместе со своей семьей. Адам на миг задумался: стала бы его мать так убиваться по нему, если бы он безвременно скончался? Они никогда не были близки, так что сказать было трудно. Эта мысль кольнула его неприятным откровением. Стал бы хоть кто-то плакать по нему так, как Персефона плачет по брату?

«Хьюитт точно не станет», — хмыкнул он. Весь род Хьюиттов возликовал бы, порази Адама молния. Гарри, возможно, скучал бы по нему время от времени. Персефона — точно нет. Разве что когда волки Фалстоуна затянут свою песнь, она вспомнит о нем.

Адам снова посмотрел на жену. Она не двигалась. И по-прежнему была без пальто.

— Глупая женщина, — проворчал он, но ноги уже сами несли его обратно к ней.

Ее рыдания немного стихли. Адам почувствовал необъяснимое облегчение, услышав, что ее дыхание выравнивается.

«Лишь потому, что я не выношу женских слез», — убеждал он себя.

— Ты заработаешь воспаление легких, — произнес он, неловко возвышаясь над ней. — И тогда весь Лондон обвинит меня в том, что я тебя отравил.

Сдавленный смешок нарушил тишину. Адам не помнил, чтобы кто-то, кроме Гарри, смеялся над его словами. Но Гарри смеялся над всем подряд, Персефона же казалась более разборчивой.