Страница 25 из 71
— Должно быть, ты очень веришь в мои способности к верховой езде. Пока что я проявляю себя весьма посредственной ученицей.
— Вчера у тебя получалось гораздо лучше, — возразил Адам, всё еще глядя в сторону.
Персефона позволила себе едва заметную улыбку. Он наблюдал за ней. Она и понятия не имела.
— Я думаю, это идеальный цвет, — сказала она. — Пусть она не черная, но это очень глубокий синий, почти черный. Я смогу носить её, когда время траура истечет. Эвандер... — её голос дрогнул. — ...был очень практичным мальчиком для своих лет, он бы одобрил.
— Сапоги придется подождать подольше, — заметил Адам.
— Ты заказал еще и сапоги?
— Твои домашние туфли едва ли подходят для конюшни. — По его тону можно было предположить, что он только что закатил глаза, хотя из-за повернутой головы она этого не видела.
— Я же не в тапочках езжу, — в её голосе прозвучал намек на смех. Она не улыбалась целую неделю. Как её грубому, вечно недовольному мужу удалось вызвать у неё смех?
— Почти в них. Тебе нужны настоящие сапоги для верховой езды. Они должны прибыть на следующей неделе. Роджерс из Йорка пришлет шляпку. Перчатки едут из Лондона, так что неизвестно, сколько это займет времени.
— Перчатки из Лондона? — У Персефоны никогда не было вещей, сделанных в столице. Даже её подвенечное платье шила модистка неподалеку от Шропшира.
— Роль хороших перчаток трудно переоценить. — Адам довольно резко поднялся.
— Я не знаю, что и сказать, Адам, — прошептала Персефона. Её рука коснулась ткани амазонки, но глаза были прикованы к нему.
— Нет нужды говорить что-либо. — Он сжал кулаки. — Я лишь хотел объяснить, почему она не того цвета.С этими словами он ушел — лоб нахмурен, челюсти сжаты.
Персефона покачала головой, не веря своим глазам. Она бы никогда не подумала, что Адам решит заказать ей амазонку, не говоря уже о сапогах, перчатках и шляпке. А потом еще и даст себе труд объяснять, почему он не учел её внезапный траур. В любом другом мужчине это было бы сочтено за обходительный жест. С Адамом же это было верхом непостижимости.
Она подняла рукав и прижала мягкую шерсть к щеке. Ему было не по себе, это уж точно. И хотя никто бы ей не поверил — она и сама себе верила с трудом, — он выглядел совершенно смущенным. Герцог Килдер, который, если верить слухам и её собственным наблюдениям, ни в грош не ставил окружающих, чувствовал себя неловко из-за того, что его уличили в доброте.
Беспокойство, которое он так явно пытался скрыть, напомнило Персефоне её сестру Дафну. Та тоже начинала дергаться в присутствии людей. Но Дафна была болезненно застенчива.
— Силы небесные, — прошептала Персефона. Неужели этот гневный, резкий, отчужденный мужчина на самом деле лишь скрывает собственную робость? Это казалось абсурдным, и всё же...
— Адам! — крикнула она, прижимая амазонку к себе и поспешив по тропинке вслед за ним. — Адам!
Она увидела его всего в нескольких футах от входа в сад. Он остановился и оглянулся через плечо. Она смогла разглядеть самый край шрамов на его правой щеке — Адам, как обычно, стоял к ней левым боком.
«Смущен», — подумала она, покачав головой. Почему она не видела этого раньше? В нем была, как минимум, капля застенчивости — она готова была поставить на это тысячу фунтов, а то и больше.
— Адам, — выдохнула она, слегка запыхавшись от бега. Он не ответил, лишь наблюдал за ней с тем самым отчужденным выражением лица, в искренности которого она начала сомневаться.
— Спасибо тебе, Адам, — быстро сказала она. — За амазонку. Я...
Адам покачал головой.
— Она была тебе нужна. — Он отмахнулся от её благодарности. — Никакой герцогине не пристало разъезжать по округе, сверкая лодыжками.
«Значит, благодарность заставляет его чувствовать себя неловко? Как интересно», — подумала Персефона, глядя, как Адам идет к дому. «Очень интересно».
***
В тот вечер за ужином и позже в гостиной Персефона не сводила с Адама глаз. Он вел себя как обычно, ни намека на недавнее замешательство. Почему? Неужели только она заставляет его чувствовать себя не в своей тарелке? Или дело было в самом подарке? Возможно, она неверно истолковала его настроение.
Как бы ей хотелось, чтобы Гарри поскорее вернулся! Он бы смог ей что-то посоветовать.
— Вы кажетесь задумчивой, Ваша Светлость, — сказал мистер Хьюитт, прерывая её мысли.
— Полагаю, так и есть.
— Получали ли вы вести от родных? — Он говорил с такой нежностью, о какой любая женщина могла бы только мечтать, когда на сердце лежит груз утраты брата и холодность мужа. — Вам, должно быть, очень не хватает их поддержки в такое время.
Персефона ответила лишь слабой улыбкой и снова взялась за книгу, которую притворялась, что читает весь вечер. Хотя она ценила попытки мистера Хьюитта проявить участие, она обнаружила, что его доброта обладает странным свойством вызывать у неё слезы. А плакать в этот момент ей совсем не хотелось.
— Полагаю, ты расстраиваешь герцогиню. — Голос Адама раздался внезапно, совсем рядом с креслом Хьюитта. Персефона подняла глаза. Адам стоял у локтя кузена. — Советую тебе удалиться.
Мистер Хьюитт нервно откашлялся и поспешно вскочил с места.
— Признаться, я и вправду немного утомился. — Он с явной опаской взглянул на Адама. — Пожалуй, мне пора откланяться на сегодня.
— Прекрасная мысль, Хьюитт.
Мистер Хьюитт поспешно ретировался — Персефона не могла подобрать другого слова для того, как быстро он покинул комнату, — и Адам занял освободившееся место. Теперь они сидели прямо друг против друга.
«Ему придется посмотреть на меня», — поняла Персефона.
Она снова оторвала взгляд от книги лишь для того, чтобы обнаружить: его взор, как всегда, устремлен куда-то вправо.
Ей хотелось закричать: «Посмотри на меня!».
Она была в милях от своей семьи, в замке, который ничуть не походил на дом, и ей было не с кем поговорить, не с кем почувствовать связь, а он даже не желал на неё взглянуть.
Чувствуя, как внутри закипает раздражение, она снова подняла книгу и произнесла:
— Мистер Хьюитт всего лишь пытался меня утешить.
— Он снова доводил тебя до слез, — возразил Адам. — У меня сложилось четкое впечатление, что сегодня ты плакать не желала.
«И как только, — подумала Персефона, — он пришел к такому выводу?»
14.