Страница 68 из 113
Глава 18. «Письмо, которое не должно было прийти»
Глава 18. «Письмо, которое не должно было прийти»
На следующее утро я проснулась с ощущением, что спала в обнимку не с подушкой, а с тревогой. Причём тревога была крупная, костлявая и воняла мокрой шерстью.
Нет, это был не Грим. Хотя от него я бы как раз не отказалась, он был теплым и надёжным. Нет, это была самая обычная человеческая тревога: липкая, настойчивая, с привычкой лезть в голову ровно в ту секунду, когда ты открываешь глаза и ещё не успела сделать вид, будто у тебя всё под контролем.
Контролем тут и не пахло.
Эльмор пошел в атаку. Ивелин, судя по письму, влипла серьёзнее, чем мы надеялись. В замке кто-то играл против меня не только через кухню, но и через почту. А ещё Морвен вчера сказал, что завтрак не отменяется, и я, как последняя идиотка, уснула с мыслью о каше так, будто это была самая важная вещь на свете.
Иногда я сама себе поражалась.
— Ты удивительное существо, Соларис, — сказала я потолку, натягивая чулки. — Мир разваливается, а ты думаешь, как не пересолить овсянку.
Потолок не ответил. Как всегда. Очень неблагодарный собеседник.
Я спустилась на кухню рано. Даже для меня. Хотелось занять руки, пока голова окончательно не разойдётся и не начнёт придумывать сценарии один хуже другого.
На кухне, к моему облегчению, всё было на месте. Очаги, столы, ножи, Хельга, уже месившая тесто с тем выражением лица, которое говорило: если кто-то ещё раз полезет в мои запасы, я его закопаю тут же, в муке. Близнецы носились тише обычного, потому что после недавних событий даже они начали понимать разницу между рабочим хаосом и настоящей опасностью. Берта, разумеется, чистила репу. Я всё больше подозревала, что в момент конца света она тоже будет чистить репу и просто буркнет: «В наше время апокалипсис был тише».
— Живая, значит, утро задалось, — сказала Хельга, не отрываясь от теста.
— И тебе доброе утро.
— Сегодня без обмороков?
— Постараюсь.
— Постарайся. Я не люблю, когда хорошие повара падают в овощи.
Это, в переводе с хельгиного, значило «я волновалась». Приятно, конечно, но сообщать об этом можно было бы и менее романтично.
Каша сегодня получилась без происшествий. Я помешивала её так сосредоточенно, будто готовила не завтрак, а магический артефакт высшего порядка. Впрочем, для Морвена любая каша в последнее время и была артефактом. Особенно если за ней стояла я.
Обычная магия. Чуть-чуть корицы. Чуть-чуть мёда. Никаких прорывов, никаких эмоциональных откровений на полкастрюли. Только мягкое утро. Только «я рядом». Этого пока было достаточно.
Я как раз разливала кашу по тарелкам, когда в кухню вошёл Каэль.
И вот тут я сразу поняла: что-то случилось.
Потому что обычно Каэль входил как стена. Молча, тяжело, уверенно. А сегодня он вошёл как человек, который уже принял решение, но очень хотел бы не быть тем, кто его озвучит.
— Рина.
У меня внутри всё сжалось.
— Нет, — сказала я сразу.
Он даже моргнул.
— Что «нет»?
— Не говори только, что опять что-то случилось.
Каэль молчал. А его молчание — вещь очень красноречивая.
Я поставила половник. Медленно. Очень аккуратно. Потому что, если бы бросила, он либо сломал бы стол, либо выдал бы меня с головой.
— Все, давай сюда свою плохую новость.
— Это письмо.
Он достал из-за пазухи сложенный лист. Просто письмо, уже вскрытое. Бумага солиренская. Тонкая, светлая. Узнаваемая.
У меня похолодели пальцы.
— Почему вскрыто? — спросила я так тихо, что сама едва услышала.
Каэль посмотрел на письмо. Потом на меня.
— Потому что его вскрывали до меня.
Тишина на кухне стала плотной. Даже Хельга перестала месить тесто. Берта подняла голову. Близнецы замерли у полки с банками. Когда на кухне одновременно замолкают все, это уже почти траурный колокол.
Я взяла письмо.
Бумага была знакомая. Почерк — тоже. Мамина рука. Но на сгибе я сразу увидела то, чего быть не должно: тонкий сероватый след, как будто кто-то касался бумаги влажным пальцем в перчатке. И ещё один знак, письмо сложили не так, как складывала мама. Она всегда подгибала уголок внутрь. Здесь уголок торчал наружу.
Мелочь. Но именно из таких мелочей и складывается ужас.
Я развернула лист.
«Солнышко,
не хочу тебя пугать раньше времени, но у нас тут происходят странные вещи. Два дня назад приходили люди. Очень вежливые, хорошо одетые, сказали, что из городской канцелярии, и задавали вопросы о тебе. Где ты сейчас, надолго ли уехала, работаешь ли при дворе официально или по частному контракту. Один из них особенно интересовался твоей магией. Сказал, что для налоговых бумаг нужно уточнить категорию дара. Мне это не понравилось.
Я, конечно, ничего лишнего не сказала. Тётя Марна тоже. Но вчера целитель вдруг перенёс приём, а сегодня к лавке подходил незнакомый мужчина и спрашивал, когда ты вернёшься. Не грубил, не угрожал, но смотрел так, что Перчик шипел, как чайник на огне.
Пока всё в порядке. Лечение продолжаем. Я стараюсь не тревожиться, но, знаешь, я ведь твоя мать. Поэтому тревожусь. Если сможешь, напиши, что происходит. И скажи честно, ты там влезла во что-нибудь опасное?
Мама»
Ниже была приписка от Тёти Марны:
«Если влезла — даже не вздумай врать. По твоему почерку сразу видно, когда врёшь. И если кто-то ещё раз начнёт крутиться около лавки, я отобью ему ноги метлой. Т. Марна»
Я стояла с письмом в руках и очень ясно ощущала, как у меня внутри что-то холодеет, твердеет и становится тяжёлым. Коленки затряслись, голова закружилась.
Так вот как выглядит страх, когда он перестаёт быть теорией.
Не яд в сахарнице. Не подмешанная в ваниль дрянь. Не даже письмо Совета с красивой печатью. Вот это действительно страшно. Письмо от мамы, которое вскрыли чужие руки. Я постаралась взять себя в руки, хотя бы чтобы спросить:
— Когда пришло? — спросила я.
— Утром. Через внутреннюю почту.
— Кто вскрывал?
— Не знаю. Мы проверяем.
Я перечитала письмо ещё раз. Медленно. Вглядываясь в каждую строчку, как будто там мог быть ещё какой-то тайный смысл, который я пока не увидела.
Нет. Всё было и так достаточно ясно. Они добрались до моего дома.
Пока только ощупывают. Спрашивают. Давят вежливостью и незнакомыми мужчинами у лавки. Но это уже был не замок. Не Валькерхольд. Не мой рабочий круг. Это была мама. Мой дом. Перчик. Тётя Марна с её метлой. Люди, которые не просили быть частью этой войны.
Я вдруг очень отчётливо поняла, как легко их можно раздавить.