Страница 40 из 113
Глава 11. «Блюдо, которого нет в меню»
Глава 11. «Блюдо, которого нет в меню»
Я готовила обед два часа.
И выбрала самое простое, что могла придумать. Куриный бульон. Прозрачный, золотистый, с морковью и веточкой тимьяна. Блюдо, которое варят больным детям и уставшим старикам. Блюдо, которое говорит не «посмотри, какой я мастер», а «я здесь, я рядом, выпей и станет легче».
Простое блюдо для непростого эксперимента.
Два часа ушли не на готовку, а на то, чтобы собраться с духом. Я стояла у плиты, помешивала бульон, смотрела, как мелкие пузырьки поднимаются со дна и лопаются на поверхности, и пыталась решить: смогу ли я это сделать? Не технически, ведь я могла вложить магию в еду с закрытыми глазами. А эмоционально. Смогу ли я снять последний фартук, последнюю защиту, последнюю ложь о том, что «это просто работа», и положить на тарелку то, что чувствую на самом деле?
Не «абстрактный уют». Не ностальгию, не радость, не покой.
А конкретное, личное, адресное: «Рина любит Морвена. Вот так. Вот настолько. Вот этими руками, этим сердцем, этими дурацкими веснушками».
Лейра назвала это «персональным эмоциональным маркером». Красивый термин. Научный. Звучит солидно и безопасно, как будто речь идёт о лабораторном опыте, а не о том, что я собираюсь вывернуть душу наизнанку и подать её в тарелке с бульоном.
— Ты точно хочешь это сделать? — спросила Лейра, заглянув на кухню за час до обеда.
Она принесла усиленный восстановительный отвар: двойную порцию, в склянке побольше. Запах был настолько чудовищным, что Грим, который мог спать даже под грохот кузнечного молота, проснулся у порога, чихнул и ушёл в другой конец коридора.
— Точно, — ответила я.
— Ты понимаешь, что он почувствует всё? Не намёк, не тень, не «призрак аромата». Всё. Целиком.
— Понимаю.
— И ты понимаешь, что проклятие может отреагировать непредсказуемо? Мы не знаем, как «Пустота» поведёт себя при контакте с адресной эмоцией. Может пропустить. Может заблокировать. Может… — Лейра замялась, — ударить в ответ. По тебе.
— Понимаю.
— И всё равно хочешь попытаться?
Я посмотрела на неё. На её тонкое лицо, на тёмные глаза, в которых тревога пряталась за привычной колючестью.
— Лейра, у меня утром сгорели три кастрюли каши, потому что я не могу думать ни о чём, кроме него. Три кастрюли овсянки. Если я не сделаю это сейчас, завтра сгорит кухня, послезавтра — замок, а через неделю я подожгу весь континент, потому что мои эмоции бесхозные и неуправляемые, и единственный способ взять их под контроль — это, наконец, направить туда, куда они рвутся. К нему.
Лейра молчала секунд пять. Потом вздохнула, поставила склянку с отваром на стол и сказала:
— Я буду за дверью столовой. Если что-то пойдёт не так, кричи.
— А если я не смогу кричать?
— Тогда пусть кричит Грим. У него это хорошо получается.
Она ушла, и я осталась одна. С бульоном, с кастрюлей, с выбором, от которого зависело… ну, наверное, всё.
Хельга наблюдала за мной молча, с профессиональным интересом мясника, изучающего новую породу скота. Она не знала деталей: я не рассказывала ей ни о резонансе, ни о персональных маркерах, ни о том, что собираюсь влить в куриный бульон содержимое собственного сердца. Но Хельга была поваром с тридцатилетним стажем, и она чувствовала, что сегодня на кухне происходит что-то необычное, как старый моряк чувствует шторм за час до первого раската грома.
— Ты по-другому стоишь, — сказала она наконец, когда я в третий раз проверила температуру бульона, хотя температура была идеальной ещё двадцать минут назад.
— Как это?
— Ровнее. Тише. Обычно ты мечешься по кухне, как воробей в бане, болтаешь без остановки и размахиваешь руками. А сейчас стоишь, молчишь и смотришь в кастрюлю, будто в ней ответы на все вопросы мироздания.
— Может, и ответы, — пробормотала я.
Хельга хмыкнула, но больше ничего не сказала. Только положила мне на плечо руку: тяжёлую, широкую, пахнущую луком и честным трудом, и сжала. Коротко, крепко.
Я накрыла её ладонь своей. Секунду мы стояли так, а потом Хельга убрала руку, буркнула «давай, мастер» и ушла рубить капусту с таким остервенением, будто капуста лично ей задолжала.
Берта из своего угла подняла голову, посмотрела на меня выцветшими глазами и сказала: «В наше время в бульон клали больше соли.» Потом помолчала и добавила тише, почти нежно: «Но и любви клали не меньше.»
У меня защипало в носу. Старая ведьма. Всё видит, всё понимает, и прикрывается своей репой, как щитом.
Без пятнадцати два я положила ладони на край кастрюли, закрыла глаза и начала.
Сегодня все было по-другому. Раньше я тянулась к эмоциям, как к полке со специями: брала нужную, отмеряла количество, вкладывала. Контролируемо. Профессионально. Аккуратно. Корица — тепло. Шафран — радость. Розмарин — память. Каждая эмоция была в дозировке, и каждая на своём месте. Сейчас я не тянулась. Просто открыла дверь и позволила всему, что было за ней, хлынуть наружу.
Это оказалось страшнее, чем я думала.
Потому что за дверью было много. Очень много. Пять с лишним недель копившихся эмоций, и теперь, когда дверь открылась, это все повалило наружу, как мука из порванного мешка: неостановимо, неуправляемо, во все стороны.
Первое, что хлынуло, нежность. Такая острая, что я вздрогнула. Нежность к его рукам на чашке с чаем, к его кривой полуулыбке, которую я видела всего дважды, к его голосу, когда он говорил «мне нравится», к его пальцам, которые дрожали на моей ладони. К тому, как он наклоняет голову, когда слушает. К тому, как считает секунды, потому что секунды — единственное, что у него есть. К тому, как читает о специях по ночам, один, в пустой библиотеке, делая пометки на полях книги о вещах, которые не может попробовать.
Потом пришла злость. Горячая, упрямая, моя родная злость, которая жила во мне с первого дня, с первого «мне всё равно». Злость на проклятие, на того, кто его наложил, на шесть лет пустоты, на несправедливость, которая отняла у этого человека право смеяться, плакать, злиться, любить. Злость, которая говорила: «Нет. Я не позволю. Я не отдам тебя этой пустоте. Ни за что.»
Потом появился страх. Тихий, подленький. Он прятался под злостью и нежностью. Страх, что не получится, и проклятие окажется сильнее. Что он ничего не почувствует в ответ. Я вложу все свое сердце в тарелку, а он скажет «логично» и отвернётся к окну. Я сглотнула, пытаясь сосредоточиться. Не выходило.