Страница 36 из 113
Глава 10 «Каша пригоревшая (утренняя)»
Глава 10 «Каша пригоревшая (утренняя)»
Утром я сожгла кашу.
Нет, вы не поняли. Я, мастер Рина Соларис, выпускница Гильдии кулинаров Солирена, лучший кулинарный маг поколения (слова мастера Телорина, не мои, хотя я с ними полностью согласна), женщина, которая способна приготовить шедевр из корнеплода, который шевелится… Я сожгла кашу! Обычную овсяную. Ту самую, которую я варила каждое утро на протяжении пяти недель. Ту, которую могла бы приготовить с закрытыми глазами, во сне, задом наперёд, стоя на одной ноге в горящем здании.
Сожгла.
Кастрюля стояла на огне, овсянка тихо булькала, и всё, что мне нужно было сделать, это помешать. Помешать, Рина. Ложкой. По кругу. Движение, которое ты делаешь с шести лет, которое вшито в твои мышцы, как дыхание, как моргание, как привычка разговаривать с тестом.
Но я не помешала. Потому что стояла у плиты и смотрела на свою правую руку, и вспоминала, как вчера ночью на этой руке лежала другая рука большая, сухая, тёплая, с длинными сильными пальцами, которые сжались осторожно, бережно, как будто я была чем-то хрупким. И он сказал «не собираюсь отпускать», я перестала дышать, мы просидели так до рассвета, его пальцы дрожали, и проклятие не закрылось, и…
Запах гари ударил в нос.
— Нет! — я схватила кастрюлю, обожгла пальцы, выругалась так, что Берта в углу перекрестилась (она не была верующей, но для таких слов делала исключение), и уставилась на дно кастрюли, где овсянка превратилась в чёрную, дымящуюся, обугленную массу, похожую на совесть грешника.
Хельга подошла. Посмотрела в кастрюлю. Посмотрела на меня.
— Ты, — сказала она с расстановкой, — сожгла кашу.
— Я вижу.
— Ты. Сожгла. Кашу.
— Хельга, я отчетливо тебя слышу.
— Ты сожгла кашу, которую варишь каждый день, которую может сварить любой человек старше пяти лет, которую, вероятно, мог бы сварить Грим, если бы ему дали кастрюлю и объяснили принцип.
— Хельга, хватит, я все поняла!
Хельга скрестила руки на груди. Оглядела меня с ног до головы: растрёпанные кудри (хуже обычного, потому что я не спала всю ночь), круги под глазами (тёмные, как валькерийское небо), обожжённые пальцы (три штуки, красные, пульсирующие), и выражение лица, которое, вероятно, представляло собой помесь блаженного идиотизма с паникой.
— Мужчина, — сказала Хельга. Не вопрос. Диагноз.
— Нет!
— Мужчина.
— Хельга, я просто задумалась, и каша...
— Ты не спала всю ночь. У тебя глаза как у кролика, которого гнали через три поля. Руки дрожат. И ты сожгла кашу. В моей практике это означает одно из двух: либо тебя отравили, либо мужчина.
— Меня не отравили!
Хельга кивнула с мрачным удовлетворением человека, чей диагноз подтвердился.
— Мужчина, — повторила она и пошла доставать чистую кастрюлю.
Эрик и Торин стояли у стены и синхронно пялились на меня с выражением «мы хотим знать подробности, но боимся спрашивать, потому что ты угрожала превратить нас в корнеплоды». Берта в своём углу пробормотала: «В наше время каша не подгорала, потому что в наше время не отвлекались на глупости.»
Я хотела возразить, что это не глупости, что прошлой ночью произошло нечто важное, нечто огромное, нечто такое, от чего мир перевернулся, и каша тут совершенно ни при чём, и вообще, имеет ли право мастер Гильдии Солирена на одну-единственную пригоревшую кашу за пять недель безупречной работы?
Но вместо этого я молча взяла новую кастрюлю, засыпала овсянку, залила водой и уставилась на неё, как ястреб на мышь, потому что эта каша, вот конкретно эта кастрюля с овсянкой, была сейчас единственным предметом во вселенной, который я могла контролировать. Всё остальное: сердце, мысли, руки, которые помнили тепло его пальцев, было абсолютно, безнадёжно, катастрофически неуправляемым.
Каша. Ложка. Мешать. По кругу. Не думать о нём. Не думать о его руке…Не думать о его голосе, когда он сказал «мне нравится» … Не думать о том, что проклятие не закрылось, потому что физический контакт — не эмоция, и значит, есть лазейка, есть путь, есть надежда, есть...
Запах гари.
— Нет! — я снова схватила кастрюлю, снова обожглась, снова выругалась.
Хельга, не поворачиваясь, достала третью кастрюлю и молча поставила её на стол рядом со мной.
— Третья попытка, — сказала она. — Если и эту сожжёшь, я варю сама.
Я стиснула зубы, вцепилась в ложку обеими руками (обожжёнными, красными, дрожащими, предательскими руками) и начала мешать. Медленно. Сосредоточенно. Глядя на овсянку так, будто от неё зависела судьба королевства.
В каком-то смысле — зависела.
Каша получилась с третьей попытки. Не идеальная: суховатая, с лёгкой горчинкой, без той бархатной мягкости, которая обычно получалась, когда я варила спокойно и счастливо. Но съедобная. Не позорная. На твёрдую семёрку из десяти, что для мастера Гильдии Солирена было примерно, как для лучника попасть в забор вместо мишени, но хотя бы не в собственную ногу.
Проблема была не в каше. Проблема была в магии.
Я попыталась вложить привычное: тепло, мягкость, утреннюю нежность. Положила ладони на край кастрюли, закрыла глаза, потянулась к эмоциям...
И ничего не произошло.
То есть не совсем ничего. Магия была, татуировка мерцала, покалывание в пальцах присутствовало. Но эмоции, которые я пыталась вложить, были неправильными. Вместо «тёплое утро» получалось «бессонная ночь». Вместо «мягкость» получились «его пальцы на моей руке». Вместо «утренняя нежность» — такая нежность, от которой хотелось одновременно смеяться и плакать, и которая не имела ни малейшего отношения к овсяной каше.
Кулинарная магия не терпит фальши. Я это знала. Говорила об этом, объясняла. И вот — столкнулась с этим сама. Я не могла готовить с одной эмоцией, чувствуя другую. Тесто чувствует повара. Суп чувствует ложку. Каша: даже простая на воде — чувствует руки, которые её мешают.
А мои руки сейчас чувствовали только одно. Его ладонь.
Я в ужасе поняла, что не могу готовить магически. Моя голова была настолько забита прошлой ночью, его словами, его рукой, его «мне нравится» и «не собираюсь отпускать», что любая попытка сосредоточиться на рецепте заканчивалась тем, что я стояла с ложкой в руке и улыбалась, как блаженная, и каша горела, и Хельга доставала новую кастрюлю.
Паника.
Настоящая, ледяная, профессиональная паника.