Страница 2 из 113
Я обняла её. Осторожно, потому что она похудела, и рёбра ощущались под тканью платья. Ещё одна причина. Четыреста крон. Лучший целитель в Солирене. Мамины лёгкие. Полгода это ничего. Справлюсь.
Брен, первый солдат (за вчерашний вечер он немного оттаял после того, как я накормила обоих рагу с розмарином), подал мне руку, помогая забраться в повозку. Повозка крытая, крепкая, без удобств. Валькерийская, что с неё возьмёшь.
— Дорога займёт двенадцать дней, — сообщил Брен.
— Двенадцать дней без нормальной кухни.
Брен посмотрел на меня с выражением лёгкого недоумения. Кажется, до него только начинало доходить, что он везёт на север не просто повара, а стихийное бедствие с венчиком.
Дорога из Солирена в Валькерию это наглядное пособие «Как испортить повару настроение за двенадцать дней».
Первые три дня ещё ничего. Южные провинции: виноградники, золотые поля, рыночные городки, запах нагретой земли и вяленых томатов. Мой воздух. Мой мир.
На четвёртый день мы пересекли границу, и всё начало меняться. Постепенно. Виноградники кончились. Поля стали реже. Деревья выше и темнее. Солнце пряталось за облаками и с каждым днём находило всё меньше причин выглядывать обратно.
К седьмому дню я натянула на себя все три шали и всё равно мёрзла.
— Это ещё не холодно, — заметил второй солдат, Торн. Я впервые услышала от него больше двух слов.
— В каком смысле «ещё не холодно»?!
— В прямом. Это осень. Зимой будет холоднее.
— Насколько?
Торн посмотрел на мои три шали, на мой покрасневший нос и промолчал. Выразительно.
А потом молча достал из сумки тяжелый теплый мужской плащ и отдал мне. Боже, храни этого человека, накормлю его повкуснее.
Готовить на привалах оказалось отдельным испытанием. На восьмой день Брен принёс мне местные продукты с ближайшей фермы. Я разложила их на плаще и в шоке замерла.
— Что это? — я ткнула пальцем в бледный, ноздреватый корнеплод.
— Грунт. Северный корнеплод. Варят в похлёбках.
— Он шевелится.
— Это нормально. Когда сварится, перестанет.
— Перестанет шевелиться?
— Перестанет.
Я взяла грунт двумя пальцами. Грунт дёрнулся. Я положила его обратно.
Ладно. Я мастер Гильдии. Я приготовлю этот грунт, и он будет вкусным. Или хотя бы съедобным. Или хотя бы он перестанет на меня смотреть.
Грунт, к моему мрачному удовлетворению, действительно перестал шевелиться в кипятке. А после получаса варки с южными специями превратился во вполне приличную основу для похлёбки. Густую, наваристую, с неожиданно сливочной текстурой. Добавить кориандр, тмин, щепотку куркумы, и вот уже не корнеплод-монстр, а вполне себе ужин.
Брен и Торн ели молча. Потом Брен посмотрел в пустую миску, потом на меня.
— Добавки можно?
Торн протянул миску без единого слова. Но его лицо сказало всё.
Это был первый момент, когда я подумала: ладно. Может, и справлюсь. Если эти северяне хотя бы едят как нормальные люди, мы найдём общий язык.
К десятому дню Брен рассказывал мне про свою семью, а Торн, который первую неделю разговаривал исключительно междометиями, однажды вечером подсел к костру и тихо сказал:
— Мастер Соларис.
— М?
— Та похлёбка. С травами. С розмарином и чабрецом.
— Да?
— Она была похожа на то, что варила моя мать.
Я посмотрела на него. Здоровый мужик, лицо как скала, руки как лопаты, меч на поясе больше моей ноги. И в глазах что-то тихое, спрятанное глубоко.
— Спасибо, это высшая похвала, — сказала я просто.
Торн кивнул и отвернулся.
Вот оно. Вот то, что я умею. Не магические выкрутасы, не боевые щиты, не великая магия. Я умею сварить похлёбку, от которой здоровый мужик с мечом вспоминает мамину кухню. И никакая стихийная магия этого не может.
На одиннадцатый день я попыталась выведать у Брена подробности о короле.
— Брен, расскажите мне о Его Величестве. Какой он? Что любит? Какую еду предпочитает?
Брен помолчал. Повозка покачивалась, за стенками шумел ветер, и хвойный запах, густой и тёмный, просачивался сквозь щели.
— Его Величество особенный.
— Особенный это как? У него три головы? Хвост? Аллергия на чеснок?
— Нет. Он не такой, каким вы его себе представляете.
— Я представляю высокого мрачного мужчину в чёрных доспехах, который сидит на троне из черепов и ест сырое мясо.
Брен фыркнул. Настоящий, честный фырк.
— Нет. Даже не близко.
— Тогда уточните.
Он помолчал ещё.
— Его Величество хороший король. Справедливый. Умный. При нём всё работает: налоги, армия, суды, торговля. Но он... — Брен запнулся и потёр лоб. — Когда вы его увидите, поймёте.
— К чему мне готовиться?
Брен посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль.
— Ко всему.
Очень оптимистично и вдохновляюще! На этом разговор закончился. Валькерийцы. Говорят, как будто каждое слово стоит золотой кроны, и они считают сдачу.
Ладно. Я привыкла к упрямым вещам. Тесто бывает упрямым, вымесишь. Соус бывает упрямым, доведёшь. Разберёмся.
Двенадцатый день.
Мы поднялись на перевал, и я увидела Валькерию.
У меня перехватило дыхание. И вовсе даже не от холода, хотя и от него тоже. Ветер на перевале бил в лицо, как пощёчина. Но то, что открылось внизу...
Красиво. Только не так, как красив Солирен. Солирен ласковый, тёплый, как хороший десерт. Валькерия была красива иначе, как кинжал: остро, холодно, опасно.
Горы в шапках раннего снега. Тёмные леса, спускающиеся по склонам. Далеко внизу полоска стального моря, бьющегося в скалы. И на скале, на самом краю, замок. Валькерхольд. Каменный, массивный, с башнями, уходящими в низко висящее небо. Не красивый, нет. Из тех, которые говорят: «Я стою тут четыреста лет, и мне плевать, нравлюсь я тебе или нет.»
— Дом, — сказал Брен, и в его голосе было столько тепла, сколько я не слышала за всю дорогу.
Я посмотрела на замок, на серое небо, на тёмные леса. Закуталась в шали плотнее.
— Полгода, — прошептала я. — Всего полгода.
Двор Валькерхольда встретил меня тремя вещами: ветром, который, кажется, лично меня ненавидел; серым камнем (везде, всюду, камень); и человеком.
Человек был огромен.