Повар для проклятого короля

Мы подошли и положили руку на ледяной каменный алтарь. И в том же самый миг он стал теплым и вспыхнул ярким светом, заливая все пространство вокруг. Я на миг зажмурилась, а когда открыла глаза, Морвен стоял и обнимал меня. Лента на наших руках исчезла, а на запястьях появились тоненькие едва видные татуировки. Я поднесла руку поближе и улыбнулась. Цветок ванили и северная рябина.

Когда мы вышли из-за ширмы и подняли вверх руки, небольшой храм взорвался грохотом голосов. Думаю, он еще не слышал столько радости разом. Я наконец смогла выдохнуть и рассмотреть гостей.

Тарен стоял совсем рядом, в парадном камзоле, с лицом человека, который наконец смирился со всем и начинает получать удовольствие. Каэль стоял на вытяжку, и его подбородок дрожал с первой минуты до последней. В дальних рядах, по правую руку от прохода, чинно сидели двое из делегации Эльмора, остальных не пустили: в праздничных тёмных камзолах, очень тихие, наблюдавшие за северным обрядом с той осторожностью, с какой обычно наблюдают за стихийным явлением.

Лейра с Хельгой и Бертой сидели почти в обнимку, и вытирали глаза платочками. Мама, не скрываясь, плакала навзрыд. А близнецы синхронно шмыгали носами.

И конечно в проходе сидел он, Грим, и очень вежливо вилял хвостом. Наше большое пушистое счастье. Морвен провел целую баталию с архиепископом, но выторговал ему разрешение присутствовать на нашей свадьбе как члену семьи.

Но всё это было прелюдией, как специи перед главным блюдом. Мы вышли их храма и на нескольких экипажах вернулись в замок, где нас криком и гомоном встретила основная масса гостей. Я с подмогой быстренько рванула на кухню, где мы закончили последние приготовления.

Главное началось, когда двери большого зала распахнулись и все гости увидели стол.

Я стояла в дверях кухни, в том самом фартуке поверх свадебного платья и смотрела, как все замирают при виде того, что мы с Хельгой, Бертой и близнецами сотворили за три дня.

Стол тянулся через весь зал, длинный, как дорога из Солирена в Валькерию, и на нём стояло всё. Вся наша история, от первого дня до последнего, разложенная по тарелкам и мискам, дымящаяся, пахнущая, живая.

Тыквенный суп с корицей в огромных глиняных супницах, оранжевый, бархатный, с разводами сливок на поверхности. Пирожки с капустой, горячие, золотистые, с хрустящей коркой. Каша с мёдом и корицей в маленьких порционных горшочках. Рагу с розмарином, густое, ароматное, томлённое шесть часов, как мои чувства к этому человеку: долго, медленно, до полной готовности.

Яблочный пирог. Бабушкин. Огромный, на три противня, с золотистой решёткой из теста, через которую проглядывала начинка — мягкие дольки яблок, корица, чуть-чуть лимонного сока, чтобы не было приторно. Память. Самый сильный ингредиент из всех.

Варенье из инжира в маленьких стеклянных плошках, тёмное, густое, южное, как я сама. Глинтвейн в кувшинах, пряный, горячий как наша любовь. Валькерийская рыба, запечённая с травами по рецепту Хельги. Оленина с брусничным соусом, потому что север тоже умеет быть вкусным, просто стесняется.

Я плюнула на все условности и накрыла на стол все блюда разом. Без разделения во времени. Потому что мне так захотелось. Имею право раз в жизни.

Лишь центр стола был пустым. Торт — единственное, что я оставила напоследок. Как главный сюрприз.

Морвен сел во главе стола. Я села рядом впервые, плечо к плечу, рука к руке. Его ладонь нашла мою под столом и сплела пальцы, и через связь я почувствовала, как он счастлив.

— Рина, — сказал он тихо, пока гости рассаживались и зал наполнялся гулом голосов.

— М?

— Я чувствую запах. Всего стола и блюд. Одновременно.

— И как?

Он помолчал, подбирая слово. Он всегда теперь подбирал слова, потому что чувства были новыми и не все ещё имели названия.

— Как дом, — сказал он. — Пахнет как наш новый дом.

Я сжала его руку крепче и ничего не ответила, потому что ответ застрял где-то между горлом и сердцем и отказывался превращаться в слова.

Пир начался.

Тыквенный суп разнесли первым. Морвен попробовал, и на его лице проступило то выражение, которое я видела теперь каждый день, но к которому никак не могла привыкнуть: тихое удивление человека, который заново открывает мир. Он чувствовал корицу, тепло, сливки, и каждый вкус был для него как слово в книге, которую он когда-то читал и забыл, а теперь вспоминает, страница за страницей.

Каэль сидел через два места от нас и ел пирожки с таким видом, будто это была последняя еда в его жизни, и он собирался прожить её достойно. Четыре пирожка. Пять. Шесть.

— Каэль, — позвала я.

— М? — спросил он с набитым ртом.

— Оставь гостям.

— Я сегодня тоже гость, — сказал он и потянулся за седьмым.

Лейра пила глинтвейн с таким видом, будто оценивала его медицинские свойства, а не вкус, но я заметила, как она прикрыла глаза на секунду и чуть улыбнулась. Для Лейры это было равнозначно тому, чтобы встать на стол и запеть.

Напротив нее расселись эльморские послы, уже отложившие в сторону официальные манеры. Они выпили глинтвейн, расслабились и больше не казались среди нас стайкой мрачных ворон.

Мама сидела между Хельгой и Бертой и разговаривала с ними так, будто знала их всю жизнь. Мама умела это: входить в любой дом и становиться своей за десять минут. Хельга слушала, кивала и в какой-то момент улыбнулась. Я чуть не выронила вилку, потому что Хельга улыбалась примерно так же часто, как в Валькерии шёл тёплый дождь, то есть примерно никогда.

Тарен ел молча, аккуратно, как всё, что он делал. Но когда дошёл до рагу с розмарином, поднял голову, посмотрел на меня через стол и коротко кивнул. Один раз. Тарен такой…Тарен.

За соседним столом эльморские послы пробовали то же рагу с той же осторожностью, с какой обычно пробуют новое оружие, но быстро забыли о протоколе.

Яблочный пирог разнесли очень быстро, чтобы не остыл. Я волновалась, потому что яблочный пирог — это память о маме моего мужа, и я не знала, как он отреагирует теперь, когда чувства стали постоянными, пусть и приглушёнными. Раньше это была вспышка, несколько секунд, слёзы. Теперь это будет... дольше. Глубже.

Морвен попробовал пирог. Они делал это медленно, с закрытыми глазами, и на его лице я видела, как проходят волны: узнавание, тоска, нежность, и ещё что-то, чему я не знала названия, что-то, связанное с семьей, с памятью и прощением, с тем, как жизнь продолжается.

Он открыл глаза, посмотрел на меня, и его взгляд был влажным, но спокойным.