Страница 196 из 257
– Оставайтесь до зимнего солнцестояния, – предложил Лу Уюэ, но без особой надежды. Надежда направлялась к ним бодрой походкой и остановилась перед мужчинами.
– Учитель, я узнала, что в день зимнего солнцестояния в Чанъане намечается такое! Мы же можем немного задержаться? – Большими умоляющими глазами она посмотрела на Учителя.
Тот повернул голову и заметил точно такой же взгляд у, казалось бы, взрослого Лу Уюэ. Мо Хэ отвернулся и увидел, как из повозки вылезает Се Юньци: растерянный, покрасневший и какой-то взъерошенный, будто только что лохматил волосы и тер щеки.
– Ладно, – сдался Мо Хэ. В конце концов, в ожидании новостей у него все равно не было дел, а раз уж он в кои-то веки приехал в Чанъань, то может позволить ученикам немного отдохнуть. К тому же так совпало, что у него все равно были нерешенные дела.
– Ура! Шиди, мы остаемся на праздник! – Гу Вэньвэнь не преминула сообщить Се Юньци.
– Какой праздник? – тот словно очнулся от оцепенения.
* * *
Где-то по дороге в Чанъань совершенно замерзший и мучащийся похмельем Ин Тао икнул.
– Наверняка хозяин опять ругает, – пробурчал он.
– Замерз? – спросил Сяо Шэ, стоящий сзади на мече.
В пургу лететь было не очень приятно, поэтому они поднялись выше облаков, но там оказалось еще холоднее. Ин Тао не ответил, только снова икнул. Сяо Шэ поплотнее укутал их обоих своей шерстяной накидкой и увеличил скорость, пока юноша съежился внутри. Свистящий в лицо ветер Сяо Шэ, казалось, не замечал и не ругался, даже когда одна холодная рука заползла ему за пазуху и обожгла морозом. «Горшок свой держи крепче», – только и сказал Сяо Шэ.
К сожалению, вместо других удобных способов, таких как цингун или лошади, в этот раз им пришлось лететь на мече, потому что Ин Тао все утро проспал, а потом маялся от головной боли, тошноты и без конца жаловался на некачественные пилюли клана Сяо. Он, казалось, испытывал терпение Сяо Шэ на прочность, и тот снова выиграл это противостояние, поставил этот мешок для вина
[88]
[Отсылка к чэнъюю 饭坑酒囊 «яма для еды, мешок для вина» – обр. дармоед, бездельник.]
на меч и взмыл в воздух.
* * *
После медитации Се Юньци чувствовал себя как-то странно. Может, все дело в светлой ци, которую он никогда не поглощал, а может, в самом произошедшем в повозке. От начала и до конца даос вел себя загадочно, и Се Юньци так и не понял, почему тот взялся его чему-то учить. В самых смешанных чувствах он слепо следовал за даосом и его ученицей, совершенно не замечая, куда они его ведут. Только громогласный оклик заставил его очнуться и вскинуть голову.
– Лу! Хуань! Шу!
Се Юньци обнаружил, что стоит на ступенях, ведущих в павильон, а на вершине лестницы замер грозный мужчина, явно вне себя от ярости. Он был высок, широк в плечах, и, хотя на вид ему было не меньше шестидесяти, от него исходила мощная сила, которую Се Юньци почувствовал даже отсюда. У мужчины было суровое обветренное лицо, а морщины на лбу собирались в глубокие борозды, которые, казалось, никогда уже не разгладятся. Он был одет в темно-зеленое ханьфу с широкими рукавами, белым поясом и вышитыми на подоле оленями, а седоватые волосы мужчины были собраны под черный гуань
[89]
[冠 – корона для волос, представлявшая собой кольцо, закрепляемое шпилькой.]
.
– Ни одной весточки, ни одного духовного послания за неделю! – продолжал грохотать старик, спускаясь им навстречу.
Лу Уюэ, поднимавшийся рядом с Мо Хэ, трусливо отступил на шаг и свалился бы с лестницы, если бы даос вовремя не придержал его за локоть.
– Лу Хуаньшу!
[90]
[环束 – досл. «связанный ограничениями». Личное имя мин Лу Уюэ, тогда как Уюэ – взрослое имя цзы, данное после достижения совершеннолетия. Напомню, что оно означает «свободный от условностей (ограничений)», полный антоним имени мин.]
Язык проглотил?! Я тебя спрашиваю: где ты пропадал? – Старик был уже совсем близко и выглядел так, будто хочет собственноручно спустить Лу Уюэ с лестницы.
Это было в целом недалеко от правды – потому что великий и ужасный даочжан Янгуй, Лу Минчуань, действительно охотно спустил бы младшего сына с лестницы.
– Отец! Как я рад тебя видеть! Ты пришел лично встретить меня? Этот сын ужасно тронут! – Лу Уюэ наконец с трудом изобразил на лице радость и схватил Лу Минчуаня за жилистую руку.
Тот закатил глаза, а затем – в мгновение, за которое Се Юньци успел подумать, что Лу Уюэ сейчас полетит вниз и распрощается с жизнью, – свободной ладонью вцепился в ухо молодому человеку и потянул вверх.
– Ай-ай-ай! Отец, отец, у нас же гости! – взвыл Лу Уюэ, приподнимаясь на цыпочки, но против силы Лу Минчуаня он ничего не мог поделать. – Папа!
– Неужели вспомнил, что у тебя есть отец? – бушевал Лу Минчуань, выкручивая сыну ухо до красноты. – Я десять раз пытался достучаться до тебя по духовному кристаллу. Десять!
– Я был неправ, я был неправ, отец, ай-ай! Отец, Синьчжи же здесь! – Разноцветные глаза Лу Уюэ покраснели от боли и позора, но Лу Минчуань оставался неумолим.
Сколь жесток он был с демонами, заслужив титул «Янгуй» – «изгоняющий злых духов», столь же сварлив и упрям оказался в обычной жизни, а потому за глаза его всегда звали «даочжан Цзянгуй»
[91]
[Напоминаю, что 姜桂 jiāngguì «имбирь и коричное дерево» – обр. упрямый и непреклонный старик.]
. Он ничуть не стеснялся гостей, пока наказывал любимого младшего сына за непослушание, и, только отпустив его ухо и отвесив тому подзатыльник, спустился на ступеньку и остановился напротив Мо Хэ.
– Приветствую даочжана Сюаньи, – церемонно проговорил Лу Минчуань, совершенно не обращая внимания на поскуливание Лу Уюэ за спиной.
– Спасибо за приют, даочжан Янгуй. – Мо Хэ тоже делал вид, что не замечает влажных глаз Лу Уюэ, мерцающих из-за спины старика. – Не ожидал увидеть вас в столице. Как вы поживали?
– Все хорошо, все хорошо. Возникли дела, да и поветрие это… Терраса наблюдения за небом попросила приехать. – Лу Минчуань похлопал себя по животу, принимая добродушный вид. – Надолго в Чанъань?
Должно быть, он прибыл из обители в Хуашань, потому что беспокоился о Лу Уюэ, сделал вывод Мо Хэ, но не стал разоблачать слабое оправдание сварливого старика. Тот был скуп на эмоции, но его поступки всегда говорили о нем больше, чем слова. Вот и сейчас: хоть он и отругал сына, но при этом одно его присутствие говорило о том, как много для него значит Уюэ.