Страница 68 из 85
– Было много и других неповинных людей, которые познакомились с резаком, они тоже не заслуживали смерти, – снова заговорил Сансон. – Кое-кто смеет говорить, будто для моего ремесла нужна жестокость. Нет, напротив, нужны мужество и человечность. Худшей минутой в моей жизни была та, когда меня назначили исполнителем, и самой счастливой, когда я передал свои обязанности в другие руки.
– Мне кажется, Вы уникальный палач, – улыбнулся Лиам.
– Ошибаешься. В нашей семье все старались понять своё предназначение, размышляли о правосудии, о приговорах, которые оно выносило, о страданиях и муках. Как об этом не думать, когда ты со всем этим имеешь дело каждый день? Дед, отец говорили со мной об этом, об этом раздумывал мой сын, а потом мой внук. Дневники, которые мы вели при жизни, свидетельствуют об этом
[20]
[Дневники действительно были опубликованы Анри-Клеманом Сансоном, внуком Ш. А. Сансона, под названием «Семь поколений исполнителей, 1688–1847: мемуары Сансонов»]
. По счастью, у моего внука были только дочки, и ремесло перешло в другую семью.
С этими словами Сансон остановил фургон и вышел из кабины.
Вечерело. Фургон стоял на пустынной деревенской улице. Они вошли в палисадник перед небольшим двухэтажным домом. Над крыльцом была двускатная крыша. Рядом каменный цилиндр с дверцей – колодец.
– Дом священника, конфискованный революцией, – объяснил Сансон. – Я купил его в качестве загородного дома, чтобы укрыться от городского шума. Ращу здесь лекарственные травы, лечу своих соплеменников.
– Лечите людей?
– Лечу. Я же сказал тебе, исполнитель исполнен сострадания, сострадание укоренено в его сердце и проявляется в самых разных обстоятельствах и по-разному. Каждый день недужные стучатся ко мне в дверь. К счастью, я не только провожаю в последний путь. Я чувствителен к немощи и боли куда больше многих.
Лиам снова улыбнулся Сансону. Этот палач был ему решительно по душе.
Дом и колодец были на вид совершенно настоящими, а вот печь для хлебов была туманной и призрачной, как будто никогда и не существовала. Лиам вошёл в дом: там всё было таким, каким было во время революции, и теперь тоже казалось призрачным. На стене висел кроваво красный плащ, в который никогда больше не облачался Сансон – память о тяжком и страшном ремесле.
Лиам проследовал за хозяином в кабинет, заставленный книжными шкафами с книгами. Под большим распятием из слоновой кости – каменный череп, и в нём святая вода. А в углу – кто бы мог подумать! – виолончель. Невероятно!
– Я и теперь часто играю, – сказал Сансон, заметив взгляд Лиама.
Палач любил читать книги, играл на виолончели…
Лиаму стало неловко за вопросы, которые он задавал Сансону.
– Я играл на фаготе, но теперь мы с Леонидом играем на авлосе, – будто в оправдание сказал он.
– Знаю, знаю, на греческой флейте. Спартанцы аккомпанируют на ней, танцуя пиррихий, свой военный танец.
Надо же! Жнец и об этом знает!
Сансон снял со стены длинный клинок в красных кожаных ножнах и показал Лиаму.
– Думаю, ты догадался, для чего он служил до изобретения гильотины…
– Думаю, да…
– Он может нам пригодиться.
И Лиам вдруг почувствовал, насколько предстоящая операция непредсказуема и опасна.