Рваные звезды

Я чувствовала жесткость каждой бетонной ступени сквозь подошвы ботинок. У стеклянных дверей я остановилась и взглянула налево — там висела доска объявлений. Пропавшие питомцы. Городские мероприятия. Афиша библиотеки. Но один лист заставил сжаться грудь.

Я протянула руку и сняла его. Свободной рукой потянулась к двери, но, дернув, поняла, что она заперта. За стойкой поднял голову молодой мужчина, услышав дребезг металла и стекла. Его глаза на мгновение расширились, потом он, должно быть, нажал кнопку, потому что дверь подала звук.

Я потянула снова, и она легко открылась. Подошвы моих ботинок зазвучали по линолеуму. Еще несколько вдохов.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

Я положила лист на стойку. Фотография на нем смотрела на нас, а резкое слово «Пропала» звучало как обвинение. Лицо было лишь немного моложе моего — улыбающееся, беззаботное. Давно я такой не была. Слишком выматывало угадывать настроение отца и все время ждать очередных «учений», которые могли начаться в любой момент.

Я коснулась пальцем края снимка, не желая испачкать лицо девочки.

— Я знаю, где она.

Рот мужчины открылся и закрылся.

— Где?

— У меня дома. В сарае с зеленой крышей.

Он прищурился.

— Сколько тебе лет?

— Одиннадцать.

Его взгляд скользнул мне за плечо, к стеклянным дверям.

— Ты пришла одна? С таким не шутят. Это что, лошадь?

Открылась боковая дверь.

— Что тут за шум, Ник?

Появился мужчина с загорелой кожей и седыми висками, и его взгляд сразу остановился на мне.

— А это еще кто?

Ник нахмурился.

— Она говорит, что знает, где Шайло Истон. Наверное, розыгрыш. Сам знаешь, какие эти дети.

Мужчина подошел ко мне и присел на корточки.

— Как тебя зовут, малышка?

— Эверли. Эверли Кемпер, — я изо всех сил старалась, чтобы голос не дрожал.

Он обменялся взглядом с Ником.

— Ты живешь в горах?

Я кивнула.

— Та девочка. Она там. Мой отец… он сказал, что спасает ее от зла и что теперь она будет в нашей семье. Но она не хочет там быть. Она хочет домой. А мамы нет. Ей пришлось уехать, принимать роды, и когда отец в таком состоянии, его никто не может остановить. А прошло уже пять дней, и девочка… она не ест и не пьет. И отец злится все больше. Я не знала, что делать.

Слова посыпались из меня. Все вышло совсем не так, как я репетировала по дороге в город. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не выплеснуть остальное.

Челюсть мужчины выглядела так, будто ее высекли из гранита, но он похлопал меня по плечу.

— Все будет хорошо. Я шериф Херст. Я во всем разберусь.

Он повернулся к Нику.

— Вызываем группу. Пусть приезжают как можно быстрее.

Ник бросился к телефону, а шериф Херст повел меня к боковой двери, но я остановилась на полпути и посмотрела к выходу.

— Сторм, моя лошадь. Ей нужна вода.

— Ты ехала сюда верхом?

Я кивнула.

— Она, наверное, хочет пить.

— И ты тоже, — шериф кивнул Нику. — Напои лошадь.

Ник дернул подбородком, а шериф посмотрел на меня.

— А мы сейчас дадим тебе попить и, может быть, что-нибудь перекусить.

Он усадил меня в комнате с двумя автоматами и маленькой кухней.

— Садись.

Стул противно скрипнул, когда я отодвинула его, и к тому моменту, как я села, комната начала расплываться. Я едва заметила, как шериф Херст поставил передо мной несколько вещей. Воду и газировку. Крекеры и шоколадный батончик.

Я не могла вспомнить, когда в последний раз ела покупную еду. Может, когда мне было семь? Примерно тогда отец забрал нас с Иэном из школы. Он требовал, чтобы мы жили за счет земли. Никаких магазинных продуктов. Эти компании, по его словам, пытались нас отравить.

Но я помнила чипсы, которые мама раньше клала мне в ланч, и они были моими любимыми. Руки дрожали, когда я потянулась к крекерам. Но вкуса я почти не чувствовала.

Все то входило в фокус, то выходило из него, когда рядом со мной села женщина-депутат. Я смотрела со своего места за столом, как в основном зале собираются полицейские. Они надевали жилеты и брали оружие. У меня свело живот, и я зажмурилась. Я поступила правильно. Я повторяла это снова и снова, надеясь, что смогу в это поверить.

Когда я открыла глаза, вооруженных мужчин и женщин уже не было. Я вертела крекер в пальцах, пока женщина задавала мне вопросы.

— Твой отец когда-нибудь бил тебя?

Я покачала головой. Он был строгим, но наказания считал обучением. Учил обходиться без лишнего, потому что доступ к домашнему комфорту может быть не всегда.

Женщина поерзала на стуле.

— Он когда-нибудь прикасался к тебе так, что тебе было неприятно?

Я побледнела.

— Нет. Он не такой. Он просто… — я не знала, как закончить. — Его разум играет с ним злые шутки.

Это был лучший способ, который я могла придумать, чтобы объяснить его. Его мозг лгал ему. Как в той истории, где семья стала злом лишь потому, что собиралась на городскую ярмарку, а их дочь можно было спасти, потому что она не хотела туда идти. Поэтому он и украл ее.

Я перестала слушать помощницу шерифа и уставилась в главный зал, позволяя взгляду расфокусироваться. Та же боковая дверь открылась, и внутрь вошла группа людей — семья. У матери были красные от слез глаза, она была на грани паники. Отец пытался ее успокоить и держал на руках девочку, которой не могло быть больше шести или семи лет.

Следом вошли два мальчика, оглядываясь по сторонам. Старший, наверное, уже учился в старших классах. Он сжимал и разжимал кулаки, в глазах полыхала злость. Младший был всего на несколько лет старше меня. Его лицо было изрезано тревогой. Он смотрел на зал, потом на родителей, взял мать за руку и крепко сжал.

Это должна была быть семья той девочки. Шайло Истон. Я произнесла имя про себя, попробовала его на вкус. Она вернется домой. К семье, которая ее любит.

Я видела, как мама поцеловала мальчика в макушку. Он не дернулся, как это делал Иэн, когда мама проявляла нежность. Этот мальчик позволил себя любить, словно понимал, что сейчас это нужно ей.

Наши взгляды встретились через весь зал. В его глазах было миллион вопросов. Я не знала, есть ли у меня ответы, которые ему нужны, но отвести взгляд не могла. Я смотрела в эту темную глубину, будто он держал меня в плену.