Рваные звезды

Глава 22

Хейз

Я застыл на месте, будто прирос к порогу. Спиной — к миру снаружи, к своей семье. Лицом — к женщине, которая тянула меня к себе все сильнее. Я бы не сдвинулся, даже если бы на меня мчалось табун диких мустангов.

Она плакала. Я никогда не слышал более красивых рыданий — и более тихих. Но они все равно рвали меня изнутри. Ее плечи дрожали, она прижимала руку к груди.

В этом было столько горя. Боль, въевшаяся в кости. И именно боль сорвала меня с места. Я шагнул, не успев подумать, правильно ли это, и дверь за мной с хлопком захлопнулась.

Эверли вздрогнула от звука. Она изо всех сил попыталась взять себя в руки — выпрямилась, отпустила запястье, вытерла лицо. Но то, с чем она боролась на этой крохотной кухне, оказалось сильнее.

Когда я подошел, ее снова трясло, слезы текли по щекам. И вместо того чтобы что-то сказать или позвать маму или Хэдли, как следовало бы, я обнял Эверли.

На мгновение она замерла, напряглась, но не оттолкнула меня. Наоборот — прижалась ко мне, и рыдания стали громче. Их сила проходила сквозь нее и впитывалась в меня, с каждым всхлипом унося часть ее боли.

В тот момент я был готов на все, лишь бы это прекратилось. Потому что эта женщина не заслуживала того, что заставило ее так плакать. Я знал это так же твердо, как то, что солнце каждое утро встает на востоке.

Я крепче прижал ее к себе и молчал. Просто позволил ей выпустить то, что она слишком долго держала внутри. Если плотину должно было прорвать, я выдержу напор.

Постепенно рыдания стихли, дрожь ослабла. Небрежный пучок распался, волосы рассыпались по плечам. Я провел ладонью по прядям. Они часто выглядели растрепанными, но на ощупь были как шелк.

— Ты в порядке.

— Нет. Я разревелась и испачкала соплями человека, которому даже не нравлюсь.

— Мы это уже обсуждали. Ты мне нравишься, — проворчал я. Слишком нравишься.

— Удивительно, что ты не начал на меня орать за то, что я застала тебя врасплох слезами.

Я коротко рассмеялся.

— Такой риск всегда есть.

Эверли подняла голову. Глаза распухли, лицо покраснело. И все равно она была чертовски красива. В ней было что-то оголенное, правдивое. Ярость и упрямство — и хрупкость, которую она так тщательно прятала.

Она легко стукнула меня в грудь.

— Прости. Я просто…

— Не извиняйся, — сквозь зубы сказал я.

Она выпрямилась в моих руках.

— Не рычи на меня.

— Я не рычу.

— Рычишь…

Я приложил палец к ее губам. Ошибка. Они были полными и такими мягкими. Я тут же убрал руку.

Эверли открыла рот, закрыла, потом снова открыла.

— Ты что, только что буквально заставил меня замолчать?

— Прости. Я просто… тебе не за что извиняться. Иногда нужно просто выпустить все наружу. Я рад, что оказался рядом.

Она сделала шаг назад, высвободившись из моих объятий. Мои пальцы дернулись, руки повисли вдоль тела. Мне хотелось притянуть ее обратно.

Эверли опустила взгляд на свои ботинки.

— Спасибо.

— Что на тебя так подействовало?

Она подняла глаза, и этот синий взгляд пробил мне грудь насквозь.

— Это… ничего, я… — Она осеклась и покачала головой. — Думаю, ты заслуживаешь знать, раз я испортила твою футболку.

Я посмотрел на ткань. На груди темнело влажное пятно, хлопок растянулся там, где ее пальцы сжимали его.

— Старая футболка. И она не испорчена. — Я снова встретился с ней взглядом. — Расскажи.

Просьба прозвучала мягко, но это было требование. Во мне что-то рвалось наружу. Потребность понять, что так глубоко ранило эту женщину. Узнать, где ее боль, чтобы больше не врываться в ее жизнь, как слон в посудную лавку, как в начале нашего знакомства.

Эверли прислонилась к столешнице, пальцы вцепились в край раковины, костяшки побелели.

— Хэдли и Берди делали колеса. Это напомнило мне кое-что.

— Колеса? — только и выдавил я. Как обычные детские трюки могли привести к боли, которую я чувствовал через всю комнату?

— Напомнило о хорошем и плохом. Мы с Адди устраивали соревнования — кто дольше простоит на руках.

Мои сестры делали то же самое. И победитель потом хвастался до конца дня.

— Вы были близки?

— Очень. Ближе, чем сестры. Ее мама ушла, когда она была маленькой, и моя часто за ней присматривала.

— Понятно… — Я оставил слово повиснуть в воздухе, безмолвно прося продолжить.

— Однажды я слишком разошлась и влетела в забор.

— Больно, наверное.

Губы Эверли чуть дрогнули.

— Мягко сказано.

Я в детстве тоже наделал глупостей. Ломал ключицу, запястье, трижды подворачивал лодыжку. Сколько раз мне накладывали швы, я уже и не помнил.

— Что-нибудь сломала?

Она вытянула руку и провела по предплечью, будто по невидимому шраму.

— Вот здесь.

— Сколько ты ходила в гипсе?

Она сжала челюсть, подбирая слова.

— Ни дня.

— Тебе не накладывали гипс? — Я был уверен, что при переломе без этого не обходится.

— Отец не позволил везти меня в больницу.

Во мне все застыло. Впервые она заговорила о нем при мне. Она даже не произнесла его имени, а у меня уже похолодела кровь.

— Почему? — слова дались с трудом.

Она смотрела на свою руку так, будто видела, как кость когда-то разошлась.

— Он не доверял врачам. Считал обычную медицину ядом. Думал, что людям назначают лишнее. Иногда ему казалось, что так правительство следит за людьми.

— А мама не могла отвезти тебя сама?

Подбородок Эверли чуть поднялся, взгляд стал пустым.

— Нет. Она не могла пойти против него. Не так.

— К черту это. — Я начал ходить по кухне, мне нужно было двигаться, иначе меня бы разорвало. — Она должна была уйти. Забрать тебя и брата. Как можно остаться и позволить детям через такое пройти?

— Слабый человек.

Я остановился и медленно повернулся к ней.

— Она была слабой. Несовершенной. Обычной. Все свое мужество она потратила, когда пошла против воли родителей и вышла за моего отца. Когда все оказалось не тем, на что она надеялась, ей некуда было идти. Некому было помочь. Она встретила его в девятнадцать. Едва окончила школу. Яна родила в двадцать один — сама еще была ребенком.

— Калдер был ненамного старше, когда у него родились близняшки. И он за них горой. Как можно ее так оправдывать?

Эверли отпустила край раковины.

— Я не оправдываю. Я до сих пор злюсь. Думаешь, нет? У меня сотни воспоминаний вроде этого. Но я выбираю попытаться понять ее. Иначе эта злость меня сожрет.