Аверлон

Мы ступили в коридор, и я невольно задержала дыхание. Галерея Фавориток. Пол здесь был инкрустирован сотнями драгоценных камней, образующих извилистый, переливающийся узор, напоминающий змеиную чешую. Сапфиры, изумруды, рубины и кроваво-красные гранаты мерцали под ногами. Стены были задрапированы тяжелым бархатом, а в нишах стояли статуи: обнаженные женские фигуры из белоснежного мрамора, позы были откровенными, непристойными в своей мраморной недвижности. Трофеи и памятники похоти королей.

Тирк шел чуть впереди, и мне казалось, что он не касается пола, а скользит над ним, как змея. Я перевела взгляд на мать. Она шла, величественная, как богиня, изгнанная из пантеона, и даже этот развратный коридор не мог лишить ее достоинства. Я же ощущала себя чужачкой, самозванкой. Глядя на этот блеск, на эту позолоту, я мечтала лишь об одном: соленые брызги на лице, ветер, ревущий в снастях и скрип деревянного корпуса, рассекающего волну. Королевство Камертон — край тысячи островов, портов, пропахших рыбой и пряностями, край вольных капитанов и пиратов. Я зачитывалась историями о дерзких рейдах, о сундуках, набитых золотом, о женщинах-капитанах, чьи имена с ужасом шептали на побережьях. Как бы я хотела стоять на капитанском мостике, сжимая в руке не веер, а кортик. Истинная мечта, та, в которой я не смела признаться матери. Дочь королевской крови, грезящая о пиратской вольнице? Какой скандал, какое бесчестье.

— Прошу сюда, — пропел Тирк, останавливаясь перед массивной дверью из черного дерева, на которой был вырезан герб Аргариона.

Он постучал три раза, и дверь, словно нехотя, отворилась сама собой, приглашая нас в святая святых — Царский Кабинет. В лицо ударил жар, смешанный с запахом старого пергамента и воска.

— Леди Амелия Рендвудская и принцесса Элира! — провозгласил Тирк, отступая в сторону с видом фокусника, явившего публике свое лучшее чудо.

Я сжала кулаки, пряча их в складках плаща. Сердце колотилось, но я заставила себя посмотреть вперед. Мы вошли. Внутри, в клубах дыма, восседал дядя. Король Эрон. И тени в этом кабинете были сгущены до такой черноты, что я не сразу разглядела его лицо. Впрочем, я не была уверена, что хочу его видеть.

Глава 2

Элира

Я стояла, замерев, пока Тирк, пятясь, закрывал за нами тяжелую дверь, и каждый волосок на моем теле вставал дыбом от спертого, горячего воздуха, какой бывает в зверинце перед кормлением хищников. Король Эрон возлежал в огромном кресле из черного дерева, инкрустированном осколками обсидиана, и само его присутствие высасывало из комнаты свет. Ему было около сорока, но годы лишь отточили его красоту, сделав ее опаснее. Представьте себе дьявола, который решил не прятать рогов под короной, а выставить напоказ: густые черные волосы, отливающие синевой воронова крыла, ниспадали с его головы и были зачёсаны назад. Лицо, высеченное из мрамора нетерпеливым скульптором, который слишком спешил запечатлеть свое вожделение: высокие скулы, обрамленные черной, аккуратной бородой и хищный изгиб чувственных губ. Но глаза, вот что пугало больше всего. Карие, почти черные в полумраке, они смотрели с пронзительной, голодной прямотой, от которой хотелось прикрыться, даже будучи полностью одетой. Они ощупывали, оценивали, раздевали.

Его одеяние — черный шелк, расшитый золотыми нитями в узор из переплетенных змей, оно струилось по массивной, точно у медведя, фигуре, не скрывая, а подчеркивая под тканью грубую силу. От него исходило амбре мускуса, дорогого вина и чего-то еще сладковато-приторного, как испорченные духи, которыми пытаются заглушить запах разложения. Величие. Похоть. Власть. Все смешалось в этом человеке, и я сразу поняла: вот истинный хозяин Галереи Фавориток. Те мраморные распутницы в коридоре не просто дань похоти предков. Это его личный пантеон, его эстетика. До сих пор не женат. Король Эрон меняет любовниц как перчатки, а некоторые, самые дерзкие сплетники, обвиняли его в куда более темных пристрастиях. Говорили, что из его покоев по ночам доносятся звуки, похожие не на стоны страсти, а на сдавленные крики. Теперь, глядя на него, я почти верила слухам. Он хищно улыбнулся, обнажая ровные белые зубы, и в этой улыбке не было ни капли родственного тепла.

— Амелия, — его голос, глубокий и обволакивающий, рокотал, как далекий гром. — Слишком долго ты прятала свою красоту в болотах.

Мать шагнула вперед, прямая и бесстрастная, но я видела, как побелели костяшки ее пальцев. Эрон поднялся навстречу и широко раскинул руки, затянутые в черный шелк. Объятие вышло театральным: он прижал ее к груди, стиснув так, что мать едва не задохнулась, и поцеловал в лоб долгим, собственническим поцелуем. Я скривилась, не сумев сдержаться. Хорошо, что он не видел.

— Я скучал, — промурлыкал он, отстраняясь. — Дрейнбург пуст без твоей красоты.

Мать ответила что-то о том, что Дрейнбург, кажется, процветает, но я уже не слушала. Эрон повернулся ко мне. Его орлиный взгляд впился в мое лицо, скользнул по растрепанным ветром волосам, задержался на глазах и на его губах заиграла та же хищная улыбка, только теперь в ней прибавилось любопытства, как у кота, заметившего необычную мышь.

— Элира. — Он произнес мое имя так, словно пробовал на вкус редкое лакомство. — Клянусь Богами, ты стала красавицей. Как ты выросла… Передо мной настоящая роза. Пусть и с шипами, я полагаю?

Он протянул мне руку, унизанную перстнями с темными камнями. Мне ничего не оставалось, кроме как подать свою. Его пальцы сомкнулись на моих, горячие, сухие, чуть дольше дозволенного. Наклонившись, он коснулся губами моей кожи, и я подавила дрожь омерзения.

— Благодарю, Ваше Величество, — выдавила я, изобразив книксен.

— «Дядя», — поправил он с вкрадчивой мягкостью, не выпуская моей руки. — Для тебя просто дядя. Мы ведь семья, а семья должна держаться вместе, не так ли?

Мать кашлянула, привлекая его внимание, и Эрон нехотя отпустил меня. Завязалась светская беседа, тот самый сорт беседы, где каждое слово отравлено, но подается на золотом блюде. Я использовала момент, чтобы скользнуть взглядом по Царскому Кабинету.