Страница 52 из 90
Ему было обидно и досадно за них, и он ждал от матери, когда, наконец, она прочтет ему сказку, где блистательную победу одержит темный герой. Но мама улыбалась ему и говорила, что таких сказок не бывает, что добро всегда сильнее и всенепременно должно побеждать. Тогда он злился и отворачивался к стенке, накрываясь с головой одеялом, говоря ей, что очень хочется спать, а когда она уходила, он сам придумывал иные финалы всем, до этого услышанным от нее историям, где черные колдуны одерживают верх и побеждают добрых недотеп. Он представлял на их месте себя, придумывая сам, или вспоминая из других сказок заклинания, с помощью которых его темные герои становились еще сильнее и могущественнее, побеждая всех добрых и светлых волшебников и рыцарей скопом.
Яркая вспышка, прямо посередине пыльной дороги, заставила его очнуться от этих воспоминаний и зажмуриться, а старенькая кобыла резко остановилась и дико заржала, мотая головой и норовя сбросить седока и пуститься наутек. Мортос сжал ее бока сапогами, удерживаясь в седле, и до предела натянул уздечку на себя, от чего кобыла запрокинула голову и даже немного присела на задние ноги. Проморгавшись от ярких вспышек в глазах, он с недоумением уставился на нестерпимо ярко сияющую фигуру, появившуюся из ниоткуда, в их всеми забытом крае. А посмотреть было на что: высокий, статный человек, с ярко горящими первозданным огнем глазами, был закутан в алую мантию, по которой сполохами пламени струились письмена неизвестного Мортосу языка. Завитки их постоянно двигались, сплетаясь в знаки, и тут же распадаясь в причудливые узоры, чем-то напоминающие ему, когда-то виденные во времена его трансов узоры. Он вспомнил это только что, как только увидел знакомые его подсознанию образы, на мантии человека. Человека ли? Он уже не был в этом уверен. Сверкающая гарда хищного меча, увенчанный сверкающим рубином эфес, обсыпанные красными и желтыми драгоценными камнями ножны, высокие, прекрасной выделки кожаные сапоги, а главное пронизывающий взгляд его светящихся глаз, уже не давали ему шанса не только сдвинуться с места, но и даже подумать над этим или каким-то иным вопросом.
Существо сделало скупой знак рукой и Мортос, помимо воли, соскользнул с замершей на месте, подобно каменной статуи кобылы и деревянными ногами сделал несколько шагов вперед. Остановившись в двух метрах от него, он в каком-то пришедшем на него свыше наитии, бухнулся в придорожную пыль на колени и склонил голову до самой земли. В голове его, абсолютно пустой и звенящей, раздался голос, от которого он весь наполнился нестерпимым жаром:
— Мортос, сын Крома! Нарекаю тебя слугой своим верным! И волею своей, пробуждаю я дар, доселе скрытый в тебе. Дарую я ему, толику силы огня, дабы испив его, смог ты наполнить сосуд свой и исполнить волю мою!
Голос эхом метался в черепе, отражаясь от его костяных стенок, и похоже не находил входа, в сжавшийся, в сингулярность твердый мозг. Он играл им. как теннисным шариком, словно это был камушек в погремушке. Камушек звенел и таял, с каждым ударом уменьшаясь и как бы истаивая. А потом внутри головы Мортоса что-то вспыхнуло и волна огня, распространяясь по телу, поднялась вверх и соединилась со звуковой волной голоса, все еще звучащей в его сознании. Вспышка, подобная взрыву сверхновой, осветило пустое и темное пространство внутри черепа, сминая его былую сущность, память, воспоминания и образовала новые дорожки и извилины на заново созданной, девственно чистой поверхности его нового мозга. Песчинка, оставшаяся от прежнего разума, канула внутрь и пропала, затерявшись где-то в глубине. Прежнего Мортоса больше не было, родился новый, но уже не совсем человек, которого все еще звали и знали как Мортос.
Орфенор, а это был именно он, посмотрел на замерзшую у его ног коленопреклоненную фигуру, неподвижно стоявшую коленями в пыли и удовлетворенно хмыкнув, растаял во вспышке телепорта. В этом чужом ему мире, он не хотел надолго оставаться, не смотря на то, что мир был давно покинут создавшими его богами и его детьми и слугами. Теперь его делами здесь займется Мортос, направляемый дланью и волей Его.
Я поднялся с колен, отряхнулся от налипшей на колени пыли дороги, затем огляделся и увидел стоящую с выпученными глазами на дороге чью-то кобылу. Подойдя к ней, я снова обвел глазами горизонт и, не увидев никого и ничего, что могло бы ее так удивить или напугать, вскочил в седло и развернул кобылу в сторону гор. Дав ей шпоры, я поскакал, более не оглядываясь, в сторону оплывших от старости и осыпавшихся вершин, едва видневшихся на северном горизонте древних Пепельных гор. Мне нужно было попасть в пещеры, я точно это знал, хотя если бы кто спросил, я не смог бы внятно объяснить откуда.