Страница 50 из 66
Глава 39
Как быть? Язык будто онемел. Пихаю плечом Рогнеду и показываю пальцем в окно.
У неё округляются глаза, потом она начинает орать:
— А-а-а-а-а-а!
Демид в это время открывает калитку, заходит в палисадник, стучит в дверь. Он недоумённо оглядывается.
Я закрываю рот Рогнеде, киваю ему — типа стучись давай. Судя по открытому окну и чайнику на плите, хозяйка дома.
Демид кивает и барабанит уже посильнее. Сильнее. Дверь сотрясается.
Мне даже страшно, что она с петель слетит.
Но такой подход даёт свой эффект: за занавесочками мелькает тень.
Слышу шаги, которые на пару секунд замолкают. Потом снова шаги в шаркающих тапочках.
— Кто там? — спрашивает из-за закрытой двери недовольный женский голос.
Я тыкаю локтем в бок Павлику, тот сгибается в сторону от боли, почти шепчет: «ай», а потом погромче:
— Борисовна, свои, это, гм-гм, Павел Валерьевич…
— Кто? — протяжно спрашивает спрятавшаяся за дверью хозяйка.
— Кто-кто, конь в пальто! Пашка это! С улицы Горького!
Шумно ходят засовы, наконец дверь открывается.
На пороге стоит Борисовна.
Перед нами предстаёт женщина лет семидесяти пяти — восьмидесяти.
Крепкая, как и все женщины в русских селениях, дожившие до такого возраста.
Седые волосы собраны в пучок, на голове косынка. Глазки узенькие, цепкие, смотрят на нас с прищуром и подозрением.
— Вам чего? — спрашивает она, придерживая дверь.
Демид здоровается и не собирается церемониться:
— Здрасьте, Борисовна. Урну нашу отдавайте, которую забрали. Деньги мы вам само собой вернём.
— Какую урну? — она хмурится, — ничего я у вас не брала. Всего хорошего!
Борисовна пытается быстро захлопнуть дверь перед носом у Демида, но тот вовремя подставляет ногу в дверной проём.
— Одну минуточку, уважаемая. Я имею в виду вазу, которую вы получили от Павлика в уплату его долга.
Я делаю пару шагов вперёд и встаю рядом с Демидом.
Борисовна переводит взгляд с меня на Демида, с Демида на Павлика, который топчется сзади.
— Извините, мы знаем, что она у вас, верните, пожалуйста, — стараюсь я вежливо разрулить ситуацию.
— Я вам русским языком сказала: нет у меня никакой вазы!
— Простите, она у вас на кухне на столе стоит с хризантемами. Вам Павлик её два часа назад принёс. Красная, в китайском стиле.
— А-а-а, — тянет она, — вот вы про какую вазу. Так нет её, не могу вернуть. Разбила я её и осколки выбросила.
— Нехорошо врать в вашем возрасте, — я начинаю закипать, — говорю вам, я её в окне видела. С цветами. Она там стоит! Давайте зайдём и посмотрим?
Она замирает. Краска отливает от лица, потом возвращается пятнами.
Она начинает притворно рыдать:
— Ой, нехорошо-то как на бабушку ругаться, а бабушка старенькая, ни от кого ей нету защиты…
Сердце сжимается, мне становится её ужасно жаль, но я понимаю, что моя жалость никак не решает вопрос с последней волей Валерика.
Я только хочу пуститься в объяснения и покороче рассказать о наших злоключениях с урной, как она меняется в лице, перестаёт причитать и хитро прищуривается.
— Ну, допустим, ваза это у меня. И что? Мне её подарили — значит, моя теперь. Хочу цветы в неё ставлю, а хочу в сервант на видное место водружу.
— Борисовна, родная, — пытаюсь объяснить я, — нельзя её в сервант, её вернуть нужно.
Борисовна смотрит на меня с упрямым выражением лица и скрещивает руки на груди.
— Ничего я вам возвращать не собираюсь. Мне эта ваза самой нужна.
— Для чего? — спрашиваю я.
— Для красоты, — она кивает в сторону окна, — Вон, цветы в ней будут стоять. Глаз радовать.
— Борисовна, хорошая моя. Вы только не волнуйтесь, ладно. Я должна вам сказать, что это урна, — говорю я осторожно, — с прахом. Это урна моего бывшего мужа. Умер он.
Борисовна замирает. Краем глаза рядом замечаю какое-то движение.
Это Павлик со всего маху грохается в обморок.
Катя и Рогнеда подскакивают к нему и начинают бить по щекам, пытаясь привести в чувство.
Борисовна теперь стоит с бледным, как у японки, лицом.
Готовлюсь её хватать, если она тоже решит потерять сознание.
— Прах? — шёпотом переспрашивает она, — а мне Павлик сказал — ваза для цветов. Антикварная. Оказывается, вон оно что за песок с золой в ней был…
— Какой ещё песок? — я смотрю на неё, пытаясь осознать услышанное, — вы его высыпали?
Теперь замечаю, что заваливаться начинает Рогнеда.
Благо Демид тоже это видит и подхватает её бездыханное тело в последний момент прямо у земли.
— А что мне было делать? — оправдывается Борисовна, — Я вазу решила помыть, под цветы подготовить. А там песок какой-то. Точнее не песок, а…
Она крестится смотрит на меня и продолжает:
— Муж твой.
— Бывший. Валерой его звали.
— Как моего отца, — задумчиво встревает в разговор пришедший в себя Павлик.
— Мне-то что? Хоть Валера, хоть Сигизмунд. Грешна я. В церковь мне надо. Уж не знаю, простится ли мне такое.
Всех нас терзают смутные сомнения. Катя оборачивается к Борисовне:
— Какое такое?
Пауза — и все наши худшие опасения подтверждаются.
— Высыпала я вашего Валерку.
— Как высыпали? Куда?
Борисовна кивком указывает себе за спину и отводит взгляд.
— Туда.
Она молчит.
Я пытаюсь понять, что она имеет в виду, всматриваюсь ей за спину — и тут меня словно молнией поражает!
Я оседаю в тот момент, когда Рогнеда приходит в себя.
Демид отпускает вторую бывшую жену Валерика, бросается ко мне и подхватывает на руки. Я шепчу:
— Исполнилась…
— Что исполнилась? — с испугом спрашивает Недушка.
— Последняя воля покойного…
Я понимаю, что за спиной Борисовны река, куда она высыпала пепел.
— Ни хрена себе! — восклицает Катя…