Страница 55 из 137
Доктор продолжал задавать вопросы. Большинство были обычными, но некоторые касались не лечения, а самого нападения. Сколько было загонщиков? Видела ли я следы собак? Оставались ли в ранах металлические частицы? Не менялся ли цвет глаз больного во время жара? Не проявлялась ли необычная агрессия при пробуждении?
Последний вопрос заставил Рейнара поднять голову.
— Почему вас интересуют мои глаза и настроение?
Джулиан не смутился.
— Сильная лихорадка вызывает помутнение сознания. Кроме того, после нападения зверя больные нередко испытывают приступы ярости и страх воды. Я исключаю бешенство.
— Медведь не кусал меня.
— Слюна могла попасть в рану.
Объяснение было медицински возможным. И всё же доктор смотрел на Рейнара не как на больного, а как на редкое явление, которое давно хотел изучить.
— Что вы нашли на месте охоты? — спросил Джулиан, пальпируя рёбра.
— Это относится к осмотру?
— Если медведя травили, в его когтях могли остаться вещества, влияющие на заживление.
— Медведь был ранен копьями.
— Только копьями?
Рейнар повернул голову. В комнате стало тихо.
— Вы знаете другой способ загонять зверя?
— Я врач, а не егерь. Просто рассматриваю возможности.
Джулиан улыбнулся, но его рука на мгновение сжала край саквояжа.
Я запомнила этот жест.
Осмотр завершился быстро. Доктор объявил, что раны зажили, рёбра целы, а телосложение пациента «необычайно благоприятствует восстановлению». Последнее прозвучало почти насмешкой над здравым смыслом.
Рейнар надел рубашку.
— Значит, я здоров.
— Здоровее, чем должны быть.
— Это жалоба?
— Профессиональная зависть.
Доктор закрыл саквояж, затем повернулся ко мне.
— Ваше лечение было разумным. Особенно отказ от кровопускания при такой потере крови.
— Маменька считала, что нельзя отнимать у тела то, чего ему и без того не хватает.
— Ваша маменька опережала половину Королевской коллегии.
Похвала согрела меня сильнее, чем следовало. Не потому, что принадлежала мужчине, а потому, что он понял смысл маменькиных решений.
— У вас сохранились её записи? — спросил Джулиан.
— Да.
— Я хотел бы посмотреть. Если позволите.
— Не все.
Он слегка поклонился.
— Разумеется. Только те, которыми вы готовы поделиться.
Рейнар застегнул манжету слишком резким движением.
— Осмотр закончен, доктор?
— Полностью.
— Тогда Гидеон проводит вас.
— Я хотел заглянуть в лазарет.
— Сестра Агнес знает дорогу.
Джулиан посмотрел на него с лёгким удивлением. Я тоже. Ещё утром Рейнар позволял доктору распоряжаться осмотром. Теперь явно хотел убрать его из комнаты.
— Я провожу, — сказала я. — Мне всё равно нужно вернуться к больным.
— У вас был долгий день, — возразил Рейнар.
— Поэтому я сама решу, когда отдыхать.
Его взгляд встретился с моим. В нём мелькнула вчерашняя обида, но спорить он не стал.
— Как пожелаете.
По дороге Джулиан расспрашивал о Норе, Уиткомбе и моей работе. Не снисходительно, как столичный врач, удивлённый грамотной деревенской женщиной, а с настоящим интересом. Когда я рассказывала о чистых руках при родах, он не перебивал. Когда упомянула лечебник о родильной горячке, сразу назвал автора и спорную статью, из-за которой того высмеивали коллеги.
— Я читал её, — сказал доктор. — И заставляю помощника мыть инструменты после каждого больного. За это меня считают одержимым чистотой.
— Лучше одержимость чистотой, чем заражённая рана.
— Наконец-то человек, который меня понимает.
Разговаривать с ним было легко.
Рядом с Рейнаром каждое слово превращалось в поединок. Он заставлял меня защищать мысли, чувства и даже право не носить сапфиры. Джулиан слушал. Если не соглашался, объяснял почему. В его присутствии не приходилось угадывать, где скрыта проверка.
В лазарете он осмотрел Неда и похвалил выбранную повязку. Сестре Агнес выписал новое средство для Маттиаса, со мной обсудил дозировку. Перед отъездом задержался у грядок лекарственного сада.
— Здесь не хватает наперстянки, — заметил он.
— Она плохо переносит сырую почву.
— У меня есть семена сорта из южных земель. Более стойкого. Привезу в следующий раз.
— Вы часто приезжаете в Эшворт?
— По вторникам и пятницам. Теперь, вероятно, чаще.
Он улыбнулся. Смысл был достаточно ясен, но не настолько прям, чтобы требовать ответа. Я попрощалась и вернулась к работе. Рейнар стоял у окна второго этажа. Я заметила его случайно, подняв голову. Он смотрел, как доктор садится в экипаж. Когда наши взгляды встретились, отошёл от окна. На следующий день Джулиан прислал книгу. Это было новое издание руководства по хирургии с подробными рисунками инструментов и способов наложения швов. Между страницами лежала записка:
«Госпоже Мур — в благодарность за разговор, который впервые за долгое время не заставил меня защищать здравый смысл. Дж. М.»
Подарок стоил дорого, но не был украшением. Он предназначался не моему отражению в зеркале, а уму. Я приняла. В пятницу доктор приехал с обещанными семенами. Вместе с ними привёз небольшой хирургический набор: два скальпеля, пинцет, ножницы, иглы и шёлковую нить. Инструменты лежали в кожаном футляре, каждое гнездо было подписано.
— Это слишком дорого, — сказала я.
— Набор принадлежал моему помощнику. Он уехал в столицу и оставил половину вещей. Мне они не нужны.
— Вы плохо лжёте.
— Значит, мне следует брать уроки у вашего молодого господина.
Я не улыбнулась. Джулиан сразу посерьёзнел.
— Простите. Я не хотел задеть.
— Вы не знаете, что может меня задеть.
— Тогда буду осторожнее.
Он не стал требовать прощения. Просто открыл футляр и показал, как устроены замки. Мы спорили о форме игл, пока сестра Агнес не велела либо начать работать, либо уйти из её кладовой.
Джулиан остался до обеда. После лазарета мы прошли по саду. Он рассказывал о медицинской школе, преподавателе анатомии и первой операции, во время которой уронил инструмент на ногу хирургу. Я смеялась. Рядом с ним было спокойно — как рядом с ясным днём, когда не ждёшь ни грозы, ни внезапного ветра.