Страница 40 из 137
Я вошла и забыла на мгновение, почему пришла. У маменьки имелось сорок семь книг. Я знала каждую на ощупь, помнила пятна, вырванные страницы и запах переплётов. Здесь сорок семь томов занимали одну полку. Рядом стояли сотни таких полок: история, право, медицина, ботаника, путешествия, философия, математика. Надписи были на общем языке, латыни, французском и ещё нескольких, которых я не узнала.
Рыжка обнюхала ножку стола и улеглась на ковёр. Я поставила свечу в подсвечник, прошла между стеллажами и провела пальцами по корешкам. Тревога отступила.
Книги ничего от меня не хотели. Им было безразлично, умею ли я носить алый шёлк, красиво ли целуюсь и какое место занимаю в доме. Они открывались всякому, кто способен прочитать строки, и не меняли содержания в зависимости от происхождения читателя. Я нашла раздел медицины и вскоре перестала замечать холод.
На нижней полке стояло новое издание труда о воспалении ран. Рядом — атлас человеческого тела с цветными рисунками, настолько точными, что я долго разглядывала строение плечевого сустава. Ещё выше обнаружился сборник наблюдений столичного врача о родильной горячке. Автор предполагал, что болезнь переносят на руках сами лекари, если переходят от вскрытия умерших к роженицам, не вымывшись.
Мысль казалась очевидной и одновременно страшной. Сколько женщин погибло из-за рук, призванных помогать?
Я устроилась на ковре между стеллажами, поднесла книгу ближе к свече и принялась читать.
Через несколько глав автор сослался на более ранний труд, и я отправилась искать его по каталогу. Каталог занимал небольшой стол возле центральной колонны. На нём стояли узкие деревянные ящички с карточками, распределёнными по буквам и предметам. Система была настолько разумной, что я испытала почти личную благодарность к человеку, который её придумал.
Нужный труд обнаружился на верхней галерее. Я поднялась по винтовой лестнице, оставив свечу в защитном фонаре, и прошла вдоль балюстрады. Сверху библиотека казалась ещё огромнее. Полки расходились правильными рядами, между ними лежали островки света, а за высокими окнами ночь прижималась к стеклу.
В медицинском разделе второго яруса книги стояли вперемешку с гербариями. Один том оказался слишком большим для полки и лежал горизонтально. Я открыла его из любопытства.
Между страницами сохранились высушенные растения: лаванда, полынь, девясил, листья малины, цветы боярышника. Под каждым образцом аккуратной женской рукой были записаны место и день сбора, свойства и дозировка. Некоторые пометки спорили с печатным текстом.
«Не давать детям — вызывает сильный жар».
«При родах действует медленнее спорыньи, зато безопаснее».
«Проверено в приюте святой Анны».
Я наклонилась ближе. Записи напоминали тетради маменьки — не почерком, а привычкой не доверять книге только потому, что её написал человек с учёной степенью. На внутренней стороне обложки стояли инициалы: «Э. В.» и маленький рисунок волка.
Возможно, гербарий принадлежал матери Рейнара. Женщине с портрета.
Я отнесла том к столу и положила рядом с медицинским трактатом. Если госпожа Марш разрешит, днём можно будет расспросить, кто делал пометки. Впервые Эшворт показался не только домом Рейнара и Сесилии. Здесь когда-то жила женщина, собиравшая травы, спорившая с врачами и помогавшая в приюте. След её руки сохранился на странице, как след маменьки — в моих книгах.
Рядом с гербариями стояли хозяйственные журналы. В одном записывали расходы кухни за сорок лет: сколько муки уходило зимой, когда солили окорока, в каком году яблоки погубил ранний мороз. Между строгими столбцами попадались рецепты. Повар, ведший книгу, не признавал точных мер и писал:«взять масла с добрый орех», «вина сколько тесто примет», «корицы не жалеть, если господа не видят счёта».
Я улыбнулась и переписала рецепт миндального пирога с грушами. Внизу страницы другой рукой было добавлено:«Молодой господин съел начинку до того, как пирог отправили в печь. В следующий раз поставить лакея у двери».
Дата стояла шестнадцатилетней давности.
Значит, Рейнару тогда было около тринадцати. Я представила серьёзного мальчика с портрета, тайком ворующего сладкий миндаль, и образ не пожелал соединяться с мужчиной, отвечавшим на поцелуй леди Вейн.
Глупое сердце снова нашло способ причинить себе боль даже среди кухонных счетов.
Я закрыла журнал и вернулась к лекарствам.
Страница за страницей возвращали мне способность дышать. Вместо Сесилии существовали наблюдения, даты и случаи. Вместо скрипа кровати — рассуждения о чистом белье, кипячёной воде и проветривании. Я нашла лист бумаги и стала выписывать главное, чтобы потом сравнить с тетрадями маменьки.
Время прошло незаметно.
Свеча оплыла. Ноги замёрзли, спина устала. Я всё-таки поднялась и нашла камин. Дрова лежали в корзине, трут и кресало — на полке. Лакей предлагал помощь не зря: камин оказался большим, тяга капризной, а поленья сырыми. После нескольких попыток огонь всё же занялся.
Я передвинула кресло ближе, взяла вторую книгу и укрыла колени шалью.
В доме давно стихли шаги. Ни часов, ни колокола я не слышала. Только ветер касался высоких окон, а где-то в стенах потрескивало старое дерево.
Любовники тоже, должно быть, уснули. Мысль вернулась без приглашения. Теперь она болела тупее, но глубже.
Я пыталась понять, что именно меня ранило. Не сам поступок Рейнара — он не давал обета верности. Не Сесилия — она даже не знала, что в лесном доме между нами возникла хрупкая близость. Возможно, дело было в том, как быстро всё это оказалось ничтожным. Для меня ночь у огня стала событием, которое я перебирала в памяти. Для него, вероятно, всего лишь добротой к напуганной женщине.
Утром он вернулся в собственный мир и продолжил жизнь с того места, где она остановилась. А я по глупости решила, что тоже получила в ней место. На глаза навернулись слёзы. Я сердито вытерла их краем шали. Плакать из-за мужчины, которого знала меньше двух недель, было унизительно. Плакать в его библиотеке — почти расточительно: столько книг вокруг, а я тратила зрение на Сесилию.
Я снова открыла медицинский трактат.
Строки расплывались.
— Глупая, — сказала я себе шёпотом.
Рыжка подняла голову, подошла и положила морду мне на колени.
— Нет, не ты.
Она вздохнула и закрыла глаза. Я гладила рыжую шерсть, пока слёзы не прекратились.