Страница 38 из 137
Я отпустила Клару на время купания. Горячая вода смыла дорожную пыль, но не смогла избавить от воспоминания о дворе. Я долго сидела в ванне, слушая, как потрескивает огонь. Щёку ломило, ладонь саднила под новой повязкой. После всего пережитого ревность казалась мелкой, почти неприличной болью. И всё же именно она мешала дышать.
Рейнар ответил на поцелуй. Не оттолкнул, не удивился. Рука сразу нашла талию Сесилии, будто знала это место. Я погрузилась в воду до подбородка и закрыла глаза. Он имел право. Это повторяла разумная часть меня. Другая вспоминала его слова: «Я здесь». Его ладонь, переплетённую с моей. Его обещание не исчезнуть без объяснения.
Обещание он не нарушил. Просто я услышала в нём больше, чем было сказано. Клара вернулась, помогла вымыть волосы и принесла чистое домашнее платье из моего сундука. Она ни разу не спросила о синяке. Только предложила холодный компресс и сообщила, что знает кухонное средство от припухлости — сырой картофель с молоком.
— Я использую окопник, — сказала я.
— Правда помогает?
— Лучше картофеля. Но хуже времени.
— У вас много трав.
— Я лечила людей в Уиткомбе.
Глаза Клары загорелись любопытством.
— Значит, вы лекарка?
— Я не врач. Только умею помогать с простыми болезнями, родами и ранами.
— Здесь есть лазарет для слуг. Доктор приезжает дважды в неделю, а в остальные дни там одна сестра Агнес. Ей бы помощь пригодилась.
Я посмотрела на неё внимательнее.
— Кто болен?
— Сейчас никто тяжело. У поварёнка ожог, конюх повредил плечо, у старой прачки кашель. Но осенью всегда прибавляется.
Впервые с момента приезда я увидела в огромном доме место, которое понимала. Не бальный зал, не галереи и не роскошные спальни — обычную комнату, где людям было больно и требовались чистые руки.
— Завтра покажете дорогу?
Клара улыбнулась.
— Конечно, госпожа.
Она высушила мои волосы у огня, помогла надеть платье и разложила только необходимые вещи. Остальные сундуки остались заперты. Медальон я достала сама и надела под ворот, ближе к телу. Когда всё было готово, за окнами уже стемнело. На маленьком столе накрыли ужин: бульон с зеленью, запечённая форель, белый хлеб и тушёные яблоки с корицей. Еды хватило бы на четверых.
Я не чувствовала голода, однако заставила себя поесть. Маменька считала отказ от еды бесполезным способом страдать: горе не уменьшается, только человек становится слабее. Клара зажгла свечи и спросила, нужно ли что-нибудь ещё.
— Нет. Идите ужинать.
— Я буду в комнате через коридор. Позвоните, если понадобится.
Она показала шнур колокольчика и ушла.
Я осталась одна. Эшворт жил за стенами. Где-то закрывались двери, шагали слуги, звенела посуда. Издалека доносилась музыка — кто-то играл на клавесине медленную знакомую мелодию. Возможно, Сесилия. Я подошла к книжному шкафу. Там стояли поэмы, путевые записки и несколько романов. Выбрала книгу, села у камина и прочитала одну страницу пять раз, не поняв ни слова.
В смежную дверь постучали. Три негромких удара. Я замерла. Сердце узнало посетителя раньше разума.
— Элиза?
Голос Рейнара звучал приглушённо через дерево. Я могла не отвечать. Дверь была заперта с моей стороны. Он сам приказал всем в доме признать мою свободу.
— Я устала, — сказала я.
— Мне нужно объяснить.
— Сегодня не нужно.
За дверью стало тихо.
— Хорошо, — произнёс он после паузы. — Но хотя бы скажите, что с вами всё в порядке.
Я посмотрела на нетронутую половину ужина, на чужую комнату и собственные сундуки.
— Со мной ничего не случилось.
Это не было ответом, которого он просил, и мы оба это поняли.
— Элиза…
— Спокойной ночи, Рейнар.
Он не ушёл сразу. Я слышала едва заметный скрип половицы и представляла, как он стоит, положив ладонь на другую сторону двери. Потом шаги отдалились. Мне захотелось повернуть ключ и позвать его назад. Вместо этого я вернулась в спальню. Рыжка устроилась на ковре возле кровати, но вскоре подняла голову. Со стороны коридора послышался женский смех. Лёгкий, низкий, уверенный. Сесилия прошла мимо моей двери. Через несколько секунд её голос прозвучал дальше, возле комнат Рейнара.
— Ты прячешься от меня весь вечер. После того как заставил оплакивать себя три дня, это невежливо.
Я не услышала ответа. Возможно, он говорил тихо. Потом закрылась дверь. Смежная стена молчала. Я легла, распустила полог и погасила свечу. В темноте было легче не сравнивать серо-зелёное платье с алым шёлком и деревенскую лекарку с леди Вейн. Но легче не означало легко.
Я ревновала. Признание пришло без красивых слов. Не любовь, не судьба и не право на мужчину — простая жгучая ревность к женщине, которая знала его дольше, стояла ближе и могла войти в его комнату без стука.
Мне хотелось плакать, но слёз не было. Только неприятная тяжесть в груди и злость на собственную глупость. Рейнар ничего мне не обещал. Я повторила это один раз. Потом второй. На третьем повторении слова окончательно потеряли смысл. За стеной не раздавалось ни звука. Глаза слипались сами собой, и я всё-таки уснула.