Страница 3 из 137
Сельчане ездили на низкорослых рабочих кобылках, шаг которых я научилась узнавать издалека. Сейчас копыта били размеренно и тяжело. Хороший конь, подкованный на все четыре ноги. Всадник не торопился.
Маменькино предупреждение вернулось сразу, будто она произнесла его из соседней комнаты.
Запри дверь, если снова приедет один.
Я закрыла тетрадь, сняла с полки тяжёлый железный подсвечник и только потом подошла к окну.
У калитки остановился сэр Седрик Харроу.
Он сидел на гнедом жеребце так непринуждённо, словно родился в седле и с тех пор спускался на землю лишь затем, чтобы окружающие могли лучше рассмотреть его сапоги. На нём был тёмно-зелёный охотничий камзол, светлые бриджи и высокие сапоги с серебряными шпорами. Волосы цвета спелой пшеницы лежали безупречными волнами, хотя от усадьбы до нашего дома было больше шести миль лесной дороги.
За седлом он привязал ружьё.
Один, как и предупреждала маменька.
Сэр Седрик заметил меня в окне и снял шляпу. Его улыбка была мягкой, печальной и приготовленной заранее.
Я не открыла дверь.
Он подождал, потом постучал рукоятью хлыста.
— Мисс Мур, — позвал он. — Я знаю, что вы дома. Позвольте выразить соболезнования.
— Вы уже выразили их через старосту. Благодарю.
Говорить через закрытую дверь было невежливо. Иногда невежливость отлично заменяла крепкий засов.
— Я хотел сделать это лично.
— Теперь сделали.
Несколько мгновений он молчал. Рыжка продолжала рычать, припав к земле. Сэр Седрик не любил собак, которые не признавали стоимость его камзола.
— Элиза, откройте. Не заставляйте меня вести серьёзный разговор с дубовыми досками.
— Доски умеют хранить тайны и не перебивают. Для серьёзного разговора они подходят лучше многих людей.
Раньше мои ответы его забавляли. Сегодня улыбка осталась на губах, но глаза сделались холоднее.
— Вы провели тяжёлую неделю и, вероятно, не вполне понимаете, что вас ожидает. Я пришёл помочь.
— Если хотите помочь, попросите вашего управляющего не брать пошлину с вдовы Тэлбот за выпас двух коз. Она третий месяц ходит в усадьбу.
— Я пришёл говорить не о вдове Тэлбот.
— Жаль. Ей ваша помощь нужнее.
Он надел шляпу. Медленное движение выдало раздражение сильнее резкого жеста.
— В таком случае выйдите на крыльцо. Обещаю не переступать порога без приглашения.
Обещание ничего не стоило, но из-за двери я плохо видела его руки. Ружьё оставалось у седла, на поясе висел только охотничий нож. На дороге никого не было, зато дом старосты находился слишком далеко, чтобы услышать крик.
Я поставила подсвечник возле косяка, отодвинула засов и вышла, оставив дверь приоткрытой. Рыжка натянула цепь, не сводя с гостя глаз.
Сэр Седрик окинул взглядом моё чёрное платье, неубранные волосы и покрасневшие веки. В его лице появилось выражение ласкового снисхождения.
— Вы совсем одна, — произнёс он тише.
— Ваша наблюдательность по-прежнему безупречна.
— Не прячьте страх за колкостями. В этом нет необходимости. — Он сделал шаг к крыльцу и положил ладонь на сердце. — Нора была для вас матерью. Я понимаю, какую потерю вы пережили.
— Ваша мать жива, сэр Седрик. Отец тоже. Вы не можете понимать, и я не требую этого от вас.
Он слегка поморщился, но быстро вернул лицу сочувствие.
— Именно поэтому вам нужен человек, способный принять решения, пока горе мешает мыслить здраво. Дом стоит на моей земле. До деревни далеко. В лесу появились волки, а осенью сюда приходят бродяги и дезертиры. Молодой женщине опасно оставаться без защиты.
— Двадцать лет этот дом стоял здесь без вашего участия. Не думаю, что сегодня он внезапно начнёт нуждаться в хозяине.
— Я говорю не о доме.
Он поднялся на нижнюю ступень. Я не отступила, хотя тело потребовало сделать именно это.
— Сойдите, пожалуйста.
— Элиза, довольно. — В голосе впервые прозвучала усталость человека, вынужденного объяснять очевидное несмышлёному ребёнку. — Я предлагал вам брак дважды. Тогда вы ссылались на Нору: не хотели оставлять её одну, боялись, что она не приживётся в усадьбе. Теперь этого препятствия нет.
Слова ударили точнее пощёчины.
— Препятствия?
Он понял ошибку и протянул руку, словно мог поймать уже произнесённое.
— Я неудачно выразился. Простите. Я хотел сказать, что теперь вам не о ком заботиться.
— Мне есть о ком заботиться. О себе.
— И как долго вы справитесь? До первого снега? До болезни? До ночи, когда пьяные угольщики решат, что лесная лекарка обязана быть гостеприимной? — Он приблизился ещё на ступень. — Я предлагаю имя, дом, слуг и положение. Вам больше не придётся принимать роды в грязных хижинах и получать за работу корзину яиц.
— Я не стыжусь ни своей работы, ни яиц.
— Потому что не знаете другой жизни.
— А вы не знаете этой. Однако почему-то уверены, что имеете право её презирать.
Ветер шевельнул выбившуюся прядь у меня на щеке. Сэр Седрик смотрел долго и внимательно. Его взгляд остановился на моём лице, спустился к шее, задержался на груди. Траурное платье было старым, наглухо застёгнутым и совершенно нескромным в одном отношении: оно не делало меня невидимой.
— Вы красивы, Элиза, — сказал он уже другим тоном. — Нам обоим известно, что дело не в яйцах и не в деревенских больных. Я желаю вас. Вы станете хозяйкой Харроу-холла, будете носить драгоценности моей матери и родите сыновей, которым достанутся эти земли. Что ещё женщина может потребовать от брака?
— Возможность не содрогаться, когда муж подходит к ней близко.
Его лицо изменилось.
На мгновение передо мной оказался не обходительный землевладелец, а человек, привыкший считать отказ временной неисправностью чужого рассудка. Пальцы в перчатке сжались на рукояти хлыста.
— Вы сейчас не в том состоянии, чтобы отвечать.
— Тогда странно, что вы приехали спрашивать.
— Я приехал избавить вас от необходимости выбирать.
— А я избавлю вас от необходимости ждать. Моим ответом было и остаётся «нет».
Рыжка рванулась вперёд. Цепь звякнула, сэр Седрик невольно отступил со ступени. Этот короткий испуг разозлил его окончательно.
— Привяжите собаку крепче.
— Она привязана достаточно крепко для желанных гостей.
— Вы пожалеете о своей гордости, мисс Мур.
Он говорил негромко, почти без угрозы, но у меня похолодели ладони.
— Возможно. Зато это будет моё собственное сожаление.