Страница 20 из 64
Глава 9
Возвращение в Павильон Одинокого Лотоса прошло как в тумане.
Я не помнила, как мы миновали Лунные Врата, как прошли мимо кланяющихся стражников Внешнего двора. Моя рука все еще сжимала ледяные, напряженные пальцы Сунь Боюаня. Шелковый платок, которым я наскоро перевязала его ладонь, пропитался насквозь, превратившись в тяжелый багровый комок.
Только когда тяжелые створки дверей моих покоев захлопнулись за нами, отсекая любопытные взгляды слуг, я отпустила его руку и, обессиленно прислонившись спиной к резному дереву, медленно сползла на пол.
Мое сапфировое платье, расшитое серебряными лотосами, помялось, а подол испачкался в пыли, но мне было все равно. Я смотрела прямо перед собой невидящим взором.
Указ Небесного Владыки. Брак с Яо Чэнем.
В Империи Лян воля отца — закон, а воля Императора — само Небо. Воспротивиться указу означало не просто смерть. Это означало позор для всего рода матери, уничтожение табличек с именами предков в родовом храме. Я была птицей, выросшей в золотой клетке Запретного Дворца, и теперь эту клетку собирались передать в руки живодера, который будет с наслаждением вырывать из меня перья по одному, упиваясь моей болью.
Я закрыла лицо руками. Дрожь, мелкая и противная, била меня изнутри.
Вдруг свет, падающий от бумажных окон, померк, надо мной нависла исполинская тень.
Я отняла руки от лица и подняла голову. Боюань опустился передо мной на одно колено. Его грудь тяжело вздымалась, словно он только что закончил изнурительный бой, но на его изуродованном лице не было и тени усталости. Там горел лишь мрачный, всепоглощающий огонь.
Мужчина смотрел на мои дрожащие губы, на влажные от невыплаканных слез ресницы. Его здоровая рука медленно поднялась. Огромные, покрытые застарелыми шрамами пальцы замерли в волосе от моей щеки. Он не смел коснуться меня, но жар, исходящий от его ладони, был почти осязаемым. В этом незаконченном жесте сквозило такое отчаянное желание защитить, укрыть, спрятать меня от всего мира, что мне стало нечем дышать.
— Сяолин! — мой голос прозвучал хрипло, разорвав тишину комнаты.
Служанка, ожидавшая в соседнем покое, мгновенно предстала передо мной, низко кланяясь. Увидев меня, сидящую на полу, и кровь, капающую с перевязанной руки моего стража, она испуганно ахнула.
— Ваше Высочество! Что случилось? Почему кровь…
— Принеси воду и чистые бинты. Порошок из корня саньци, мазь из мирры и драконьей крови, — произнесла, с трудом поднимаясь на ноги. Боюань инстинктивно подался вперед, готовый подхватить меня, но я устояла. — И подготовь курительницу. Быстро.
Сяолин умчалась, шурша юбками.
Я подошла к низкому столику у окна и указала Боюаню на подушку.
— Садись.
Он повиновался беспрекословно. Вся его звериная ярость, чуть не выплеснувшаяся в Саду Радости, теперь была плотно запечатана внутри. Он сидел с прямой спиной, неподвижный, как каменный страж усыпальницы, и не сводил с меня тяжелого, темного взгляда.
Когда Сяолин принесла все необходимое, я отослала ее прочь.
— Никого не впускать. Даже если прибудут евнухи от Благородной супруги Вэй с дарами — скажи, что я нездорова и молюсь Будде в уединении.
Оставшись наедине с Боюанем, я опустилась напротив него. Воздух в комнате сгустился, наполнившись запахами трав, железа и его мужским, диким ароматом полыни и грозы.
Я осторожно взяла его левую руку. Мой шелковый платок присох к ране.
— Будет больно, — тихо предупредила я, смачивая ткань теплой водой из медного таза.
Лицо Боюаня оставалось бесстрастным. Он даже не моргнул, когда я начала отмачивать и снимать окровавленный шелк.
Рана была ужасной. Металлические резные края ножен глубоко вспороли грубую кожу на ладони и пальцах, добравшись почти до кости. Как он вообще мог сжимать кинжал с такой силой? Какая нечеловеческая воля скрывается за его молчанием?
Я промыла рану отваром софоры, вымывая свернувшуюся кровь. Мои пальцы, бледные и тонкие, казались хрупкими веточками на фоне его массивной, израненной ладони.
— Ты мог погубить нас обоих, — заговорила я, не поднимая глаз, сосредоточенно нанося целебный порошок из корня саньци, чтобы остановить кровотечение. Мой голос звучал спокойно, но в нем проскальзывала горечь. — Если бы ты обнажил сталь в присутствии Яо Чэня и госпожи Вэй, гвардия изрубила бы тебя на куски прямо там. А меня бы обвинили в покушении на жизнь сановника.
Я ждала, что он отведет взгляд, покажет хоть каплю раскаяния или понимания своей оплошности. Но когда я подняла голову, то столкнулась с его глазами.
Черные омуты. Непроницаемые, глубокие, поглощающие свет.
Он не жалел ни о чем.
Боюань медленно, превозмогая боль в изрезанной ладони, перевернул свою руку так, что его пальцы легли поверх моих. Его здоровая рука накрыла мои запястья, мягко, но непреклонно заставляя меня прекратить работу.
Он склонился ко мне через столик. Расстояние между нашими лицами сократилось до ничтожного. Я чувствовала тепло его дыхания на своих губах.
В его взгляде больше не было покорности. Там была абсолютная, непреодолимая собственническая уверенность. Он смотрел на меня так, словно хотел выжечь на моей душе клеймо:
«Ты принадлежишь мне»
.
Его губы дрогнули. Он не произнес ни звука, но его глаза кричали:
«Я бы убил его до того, как гвардия успела бы обнажить мечи. Он не коснется тебя. Никто не коснется тебя, пока я жив».
Мое сердце пропустило удар, а затем забилось как сумасшедшее, ударяясь о ребра. Эта первобытная, темная одержимость пугала меня, но в то же время... она была моим единственным щитом в этом прогнившем насквозь мире. Мой отец продал меня садисту ради влияния. Мой брат смеялся над моей участью. И только этот немой, обезображенный шрамами убийца был готов разорвать небеса на части ради моего покоя.
Я не отдернула руки. Выдержав его тяжелый взгляд, я медленно высвободила пальцы и продолжила наносить густую мазь из драконьей крови, а затем туго перебинтовала ладонь белоснежным хлопком.
— Ты должен научиться терпению, Боюань, — прошептала я, завязывая узел. — Гнев — это меч без рукояти. Им можно убить врага, но ты изрежешь собственные руки. Брак назначен на первый день осеннего равноденствия. У нас есть время. Я найду выход.
Я солгала. Я не видела выхода. Но мне нужно было успокоить зверя внутри него, пока он не натворил бед, которые невозможно будет исправить.