Страница 7 из 11
2
Едва выйдя из вагона, я вижу Аличе. На ней темно-синие джинсы, льняная голубая рубашка и кеды «Суперга» на толстой подошве – кто угодно выглядел бы в них коренастым и низким, но на ней они смотрятся великолепно. В руках у Чиче пакетик моих любимых сладостей.
– Вот, положи в сумку, это фролле[13], – безразлично произносит она, чтобы скрыть заботу.
Она помнит, что фролле мне нравятся больше, чем сфольятелли[14], потому что те слишком жирные, а сухое и тонкое слоеное тесто царапает нёбо и не приносит особой радости.
– Не показывай маме, а то потом она скажет, что на тебе плохо сидит платье, – советует она, поцеловав меня в щеку и найдя мне тележку для багажа. От нее пахнет ванилью и лимоном. Она всегда любила необычные ароматы, которые нельзя отнести к какой-либо конкретной категории. Этот – сладкий и заметный. Как она сама.
Я уже хочу поблагодарить ее, но она не дает мне шанса:
– Давай, идем скорее, я припарковалась вторым рядом, тетя Паола в машине. Вечно здесь, на вокзале, хаос.
А я и забыла, что Наполи Чентрале такой красивый. Все здание отреставрировали, теперь оно выглядит почти футуристично – в работе явно поучаствовала команда знаменитых иностранных архитекторов. Но несмотря на обновления, вокзал остался верен себе. Потому что не изменились люди. Его собственный микрокосмос всегда меня очаровывал: своего рода пристанище для старичков, уставших сидеть дома и выслушивать жалобы жен, и для «уличных мальчишек», как их называла моя мать.
Это место дарит надежду: на долгожданное возвращение, на воссоединение, на путешествие прочь от несчастливой жизни, от части себя – чтобы начать все сначала. Даже если билет в итоге не покупаешь, от самой мысли об этом все равно становится легче. В вокзалах, и особенно в вокзале Неаполя, есть жизнь, есть чувства. Люди приезжают и уезжают. Слышится смех и плач. Кто-то тащит гору чемоданов, кто-то путешествует налегке.
Мы выходим на пьяцца[15] Гарибальди, и меня тут же окатывает волной жара. Снаружи привычная неразбериха из людей, машин, скутеров и самокатов. Памятник Герою двух миров[16], который возвышается на площади, словно благословляет всех, кто приезжает сюда.
Аличе пробирается между кое-как припаркованными автомобилями и болтающимися прохожими, она привыкла не замечать препятствий и добиваться своего: о человеке многое можно понять по тому, как он ходит. Я следую прямо за ней, у меня открытые сандалии, и мне страшно наступить на какой-нибудь мусор или осколок бутылки. Я иду на цыпочках, будто боюсь раздавить яйца.
Со щелчком вспыхивают фары огненно-красного автомобиля «Мини Купер», на заднем сиденье которого я вижу маму.
– Она попросила меня ее запереть, – объясняет Чиче. – Слишком много тут проходимцев. Не волнуйся, я оставила ее в тени и принесла бутылку холодной воды, – подмигивает мне она, запихивая мой чемодан в багажник.
При виде меня мама улыбается и машет рукой – как застенчивые малыши, которые боятся поздороваться вслух.
– Мама, пересаживайся вперед, – раздраженно говорю я, открывая дверь.
– Мне здесь удобнее, – отказывается она, довольная, что уступила мне место рядом с водителем, пожертвовав собой.
Она внимательно разглядывает меня – держу пари, осматривает живот и бедра, проверяет, похудела ли я благодаря диете Марисы, ее парикмахера, которая сбросила десять килограмм, питаясь «всем понемногу». Когда она отправила мне эту «диету» по мессенджеру с финальными напутствиями в духе «вот низкожировая и низкоуглеводная диета, и рекомендуется заниматься аэробикой по часу, не менее четырех раз в неделю», мне хотелось ей ответить: «Ну, мама, с таким режимом еще бы не похудеть!»
Но чтобы избежать лишних споров, я просто написала «спасибо» и пообещала на ее «диету» сесть. Иначе у нее появились бы фантомные страхи, что меня найдут мертвой дома, в одиночестве, через несколько дней после кончины от инсульта из-за пары лишних кило и одного лишнего «Апероль-Спритца».
При этом, откровенно говоря, вес у меня определенно в норме. В детстве та самая пара лишних килограммов была, но они быстро ушли с первыми романтическими вздохами. Однако с тех пор меня считали пухленькой. В нашей семье всегда так. Редко что-то меняется – обычно все застывает намертво. Конечно, и в хорошем тоже: если ты красива и умна, все так и будут считать, даже если ты постареешь и ничего не добьешься в жизни.
– Вам с Чиче многое нужно обсудить про свадьбу! – восторженно восклицает мама. – А я уже все от тети Пуччи знаю.
– Не сомневаюсь, – откликаюсь я, пытаясь скрыть сарказм.
– На сей раз мама захотела устроить торжество с размахом, – вставляет Аличе.
– Ну, Чиче, это нормально. Чего ты хотела, замуж выходит единственная дочь – неужто все кое-как делать?
– Нет, тетя, тут что-то другое. Мама очень взволнована, но я не знаю почему. Ты не заметила?
Мама не отвечает.
Мне хочется сказать: «Может, она просто надеется, что эта свадьба ее дочери окажется последней? Может, в поговорках “бог любит троицу” и “три – счастливое число” есть доля правды?»
Но, разумеется, я молчу. Пусть вопрос Аличе повиснет и растворится в воздухе – как мыльные пузыри, которые надуют гости, когда молодожены объявят о своей вечной любви. Из Китая пришло не меньше четырех ящиков, всего около сотни флаконов – белых, с серебряными инициалами жениха и невесты на каждом. Их доставили в лавочку моего отца. Будем надеяться, что они хотя бы не ядовитые.
«Рис испачкает темные костюмы жениха и гостей и к тому же привлечет голубей и чаек». Кажется, так сказала тетя Пуччи на первом семейном собрании на тему бракосочетания. В Неаполе организаторы свадеб обречены на провал: обычно они выходят из себя и отказываются работать, так как семья имеет право вмешиваться в процесс, а последнее слово всегда остается за матерью невесты.
– А Мануэла же прислала подтверждение? Она приедет одна или с Маттео? – начинает расспрашивать Аличе мама, а я задумчиво смотрю в окно.