Страница 52 из 78
Кольцо могло помнить не только Дамиана. Оно могло помнить вмешательство в клятву. Если это подтвердить материальным следом и реконструкцией, у меня появится не жалоба вдовы, не видение женщины под надзором, а часть цепи доказательств.
Вещь с эхо. Материальный след. Живой свидетель или дознавательская реконструкция.
Три опоры. Дамиан даже после смерти оставил мне не чудо, а порядок действий.
И это было похоже на него гораздо сильнее, чем признание в любви.
Я дочитала письмо до конца уже без остановок.
«Я хотел бы попросить прощения так, чтобы ты смогла его дать. Но это снова было бы просьбой о твоем труде ради моего облегчения.
Поэтому скажу иначе.
Ты имеешь право не прощать меня.
Ты имеешь право помнить хорошее и злиться за плохое.
Ты имеешь право любить меня мертвого и не оправдывать меня живого.
Я не имел права решать за тебя. Если бы у меня хватило мужества, я пришел бы к тебе в ночь перед Советом и сказал все. Мы могли бы проиграть вместе. Может быть, ты нашла бы ход, которого я не видел.
Вместо этого я оставил тебе позор и назвал его защитой.
Если ты когда-нибудь захочешь назвать меня трусом, не спорь с собой. В тот день я им был.
Но если во мне осталось хоть что-то, чему ты можешь поверить, поверь этому: я не хотел отдавать тебя Террану. Я не знал, что он успеет подать руку первым.
Когда он подаст ее снова, смотри не на руку. Смотри, что он заставляет тебя подписать».
Подписи не было. Только маленький знак архивного переплета и мое имя на обороте: «Алесте Вальт. Открыть, когда дом станет клеткой».
Я сложила письмо по прежним сгибам. Потом достала зеркальную пластину.
Цифра семь была выгравирована тонко, почти незаметно. На обратной стороне я нашла царапину, похожую на случайное повреждение, но когда провела по ней ногтем, серебро отозвалось коротким теплом. Не эхо. След. Пластина действительно была ключом, и Кассиан почти наверняка понял это, когда увидел ларец.
Значит, времени стало меньше.
Я спрятала письмо не обратно за корсаж, а в подкладку старого домашнего платья. Пластину вложила между двумя костяными пластинами корсета. Если меня обыщут грубо, найдут. Но Кассиан пока не мог позволить себе грубость при слугах и секретарях. Его сила держалась на том, что все вокруг должны были видеть в нем разумного мужа.
Эту видимость я собиралась использовать до последнего.
К утру я не спала, зато составила три документа.
Первый — требование о выдаче заверенной копии второго брачного договора со всеми приложениями.
Второй — заявление в Совет клятв о проверке условий домашнего надзора.
Третий — ходатайство о временном приостановлении передачи кольца Палате до решения вопроса о законности брачной опеки.
Писала я спокойно, чисто, без обвинения в убийстве. Ни одного слова, которое можно было бы назвать навязчивым бредом. Ни одного имени, кроме моего, Кассиана и должностных лиц. Если дело дойдет до суда, я хотела войти туда не с криком, а с документами.
Когда Лина принесла воду, я уже запечатывала последний лист личной печатью Вальтов.
Она увидела печать и задержала дыхание.
— Миледи, вы уверены? Если господин магистр увидит...
— Он увидит. Поэтому все должно быть безупречно.
— Но он же прочтет.
— Пусть читает. Это не тайное письмо. Это официальный документ, который он обязан передать. Если не передаст, нарушит процедуру. Если передаст, выведет меня к Совету.
Лина поставила кувшин на стол.
— А если Совет на его стороне?
— Часть Совета точно на его стороне. Вопрос в том, захотят ли они открыто признать, что жена магистра не имеет права даже пожаловаться на надзор.
— Вы говорите так, будто знаете, где у них слабое место.
— У людей власти слабое место там, где они хотят выглядеть законными.
Она кивнула. Потом вдруг сказала тише:
— Госпожа Вирс утром велела мне не ходить в северную кладовую. И сама туда не пошла. Она боится.
— Все боятся.
— А вы?
Я посмотрела на свои руки. После бессонной ночи они казались чужими: тонкими, бледными, с сухой чернильной полосой у большого пальца.
— Я тоже. Просто страх не должен подписывать за меня бумаги.
Лина опустила глаза, но я заметила, что угол ее рта дрогнул. Не улыбка, нет. Скорее первое слабое согласие с тем, что в этом доме еще не все решено.
Кассиан пришел после завтрака, не сразу. Он дал мне время понять, что я жду. Это тоже была власть: заставить человека мерить утро чужими шагами.
На нем был темно-серый сюртук, без магистерской цепи. Для мужа, а не для Палаты. Но у левого запястья ткань сидела плотнее, чем обычно, скрывая ожог, о котором говорил Элиан.
Он вошел без стука, как имел право входить муж.
Я не поднялась.
— Доброе утро, Алеста.
— Доброе утро.
Его взгляд сразу упал на три запечатанных листа.
— Вы работали всю ночь.
— Вы сами сказали требовать бумаги.
— Я сказал это, когда надеялся, что вы используете разум для защиты, а не для разрушения собственной жизни.
— Значит, мы по-разному понимаем защиту.
Он взял верхний документ. Печать не тронул, только прочитал адрес.
— Совет клятв.
— Да.
— Вы хотите вынести наш брак на открытое рассмотрение?
— Я хочу проверить законность надзора, введенного моим мужем в пользу моего мужа.
Кассиан медленно положил лист обратно.
— Формулировка неприятная.
— Зато точная.
— Нет. Точная формулировка звучит иначе: жена, находящаяся в состоянии следового истощения после смерти первого мужа и гибели свидетеля, требует освободить ее от охраны, чтобы бывший дознаватель Сорель получил к ней доступ.
— Тогда напишите так в своем отзыве. При свидетелях.
Он усмехнулся почти мягко.
— Вы все еще думаете, что свидетели спасают?
— Нет. Но они мешают убивать быстро.
На этот раз он не сделал вид, что не понял. Между нами встала такая тишина, что домовые нити у камина будто стали видимее.
Кассиан подошел ближе и сел напротив меня. Не навис, не схватил за руку, не сорвал печати. Он был слишком умен для простых ошибок.
— Алеста, послушайте меня внимательно. Вы стоите на краю дела, которое не понимаете полностью. Дамиан Орсо оставил вам обрывки, потому что всегда любил управлять людьми через недосказанность. Сорель даст вам свою злость и назовет ее правдой. Мелисента Вейр будет защищать процедуру, пока это не опасно для ее положения. А потом вы останетесь одна.