Страница 36 из 85
Он отвернулся. Ну что ж, Биль покинул его, но он не возьмет его золота и не будет сосать его когтей! «Биль, однако, сделал бы это, если бы дело обстояло наоборот!» размышлял он, ковыляя дальше.
Он добрел до наполненной водою ямы. Нагнувшись над нею в поисках пескарей, он вдруг, как ужаленный, откинул голову назад. Он увидел отражение своего лица. Оно было так страшно, что в нем снова пробудилась способность воспринимать впечатления, и он был прямо потрясен. В луже находились три пескаря, но она была слишком велика, чтобы вычерпать ее; и после нескольких безуспешных попыток поймать их ведерком он отказался от этой мысли. Он боялся, что из-за своей слабости упадет в воду и утонет. По той же причине он не решался поплыть по реке верхом на одном из пловучих бревен, которых было так много на песчаных отмелях.
В этот день он уменьшил расстояние между собой и кораблем на три мили; в следующий день — на две, потому что он полз теперь с такою же скоростью, с какой полз Биль. К концу пятого дня расстояние между ним и судном равнялось все же семи милям, но он уже не мог пройти и одной мили в день. Все еще стояло бабье лето, и он продолжал ползти. Он полз, терял сознание и снова полз; а по следам его, хрипя и кашляя, неотступно плелся больной волк. Колени человека, так же как и ступни, превратились в куски сырого мяса, и хотя он перевязывал их оторванными от рубахи полосами, красный след шел за ним по камням и по мху. Однажды, оглянувшись, он увидел, что волк лижет его кровавый след, и с особой остротой понял, какой конец ждет его, если только он сам не одолеет волка.
Тогда началась страшная, необычайная трагедия борьбы за жизнь — больной человек, ползущий на четвереньках, и больной, ковыляющий волк: два умирающих существа, волочащих свои скелеты по пустыне, охотились друг за другом.
Будь это здоровый волк, человек относился бы к этому спокойнее, но мысль о том, что он может очутиться в брюхе омерзительного полуживого существа, была невыносима. Он был брезглив. Его мысли снова начали блуждать, его охватили галлюцинации, а промежутки просветления приходили все реже и становились короче.
Однажды, потеряв сознание, он был разбужен каким-то сопением прямо над своим ухом. Волк, хромая, отскочил в сторону, от слабости потерял равновесие и упал. Это было забавно, и все же не рассмешило человека. Он даже не был испуган. Он был уже за гранью страха. Но это было моментом просветления, и он лежал и размышлял. Он был не далее четырех миль от корабля. Когда он протирал глаза, чтобы рассеять окутывавший их туман, он совершенно ясно различал судно, видел белый парус на маленькой лодке, прорезавшей сверкающие воды моря. Но ему никогда не проползти этих четырех миль. Он это знал и думал об этом совершенно спокойно. Он твердо знал, что не может проползти и полумили. Тем не менее он хотел жить. Умереть после всего пережитого было бы нелепо. Судьба требовала от него слишком многого. И умирая, он отказывался умереть. Быть может, это было просто безумием, но, уже цепко схваченный смертью, он вызывал ее на бой, отказываясь умереть.
Он закрыл глаза и с бесконечной осторожностью расправил свои мышцы. Железным усилием он заставил себя преодолеть слабость, которая, спирая дыхание, волной прилива охватила все его существо. Она была похожа на море, эта смертельная слабость, она все поднималась и поднималась и пядь за пядью затопляла сознание. Иногда он весь погружался в нее, неверными взмахами плывя сквозь туман; и опять, по какой-то странной алхимии души, он находил новый обрывок воли и сил, чтобы выплыть на поверхность.
Без движения лежал он на спине, слыша, как, все приближаясь к нему, больной волк со свистом вдыхал и выдыхал воздух; прошло бесконечно много времени, но человек не двигался. Волк нагнулся над самым его ухом. Шероховатый сухой язык, точно наждачная бумага, оцарапал щеку лежавшего. Человек сделал резкое движение рукой, вернее — он хотел сделать его. Пальцы были скрючены, как когти хищной птицы, но они сжались в воздухе в кулак. Быстрота и уверенность требовали силы, а силы у человека не было.
Терпение волка было ужасно. Терпение человека было не менее ужасно. Полдня лежал он неподвижно, борясь с потерей сознания и выжидая, что сделает тот, кто хочет насытиться им и кем он думал насытиться сам… Временами волны слабости захлестывали его, и перед ним проносились долгие грезы; но все время, во сне и наяву, он ждал, что услышит свистящее дыхание и почувствует грубое прикосновение волчьего языка.
Но он не услышал дыхания, медленно очнулся от какого-то сна и почувствовал прикосновение языка к своей руке. Он все ждал. Слегка нажали волчьи клыки; давление усилилось; напрягая последние силы, волк старался впиться Зубами в долгожданную пищу. Но и человек тоже ждал долго, и его уже пораненная рука взяла волка за челюсть. Медленно, пока волк слабо сопротивлялся, а рука слабо сжимала челюсть, подползла с другой стороны вторая рука и сдавила волчье горло. Пять минут спустя человек всей тяжестью тела повалился на волка. Рука не обладала достаточной силой, чтобы задушить зверя, но человек лицом прижался к его горлу, и рот у него был полон шерсти. К концу получаса человек почувствовал у себя в горле какую-то теплую струю. Это не было приятно. Похоже было, что ему насильно вливают в желудок расплавленный свинец, и только усилием воли он заставил себя делать это. Через некоторое время человек перевернулся на спину и уснул.
На китобойном судне «Бедфорд» находилось несколько членов научной экспедиции. С палубы они заметили на берегу какой-то странный предмет. Он двигался вниз по склону, приближаясь к воде. Не будучи в состоянии классифицировать его, они, как истые люди науки, сели в висевшую у борта судна шлюпку и поехали к берегу. И они увидели нечто живое, но вряд ли заслуживавшее название человека. Это существо было слепо, бессознательно. Напрягаясь, оно ползло по земле, как какой-то чудовищный червь. Почти все его усилия были тщетны, но оно было настойчиво, корчилось, извивалось и все же ползло вперед со скоростью каких-нибудь нескольких футов в час.
Три недели спустя в каюте китобойного судна «Бедфорд» человек со слезами, катившимися по впалым щекам, рассказывал, кто он и что он перенес. Он также бессвязно бормотал что-то о своей матери, о залитой солнцем Калифорнии и о своем домике среди апельсиновых рощ и цветов.