Страница 16 из 24
Кай словно вырвался из своих мыслей. Он повернул голову и посмотрел на Ричарда. Тот перехватил его взгляд, и усмешка исчезла, сменившись внимательным, изучающим выражением.
— Король просит тебя не затягивать с браком с Элирой и твоей коронации, — сказал Ричард. — Что там с принцессой?
Кай отвёл взгляд и повернулся к окну. Тишина затягивалась, становясь всё тяжелее, всё гуще. Наконец Ричард тяжело вздохнул и поднялся. Его сапоги застучали по каменному полу, и он остановился за спиной Кая.
— Что с тобой? — спросил он. — Ты сам не свой с того момента, как мы взяли город.
Кай медленно повернулся.
— Мой отец... — начал Кай.
— Твой отец — король Алекс, — резко перебил Ричард. — Наш отец.
Кай фыркнул. Горькая усмешка искривила его губы, и он снова отвернулся к окну, скрестив руки на груди. Ричард нахмурился, и его брови сошлись на переносице.
— Если бы отец знал, что ты станешь таким нытиком... — протянул он.
Кай резко повернул голову.
— Тебе легко говорить! — выпалил он, вскакивая с кресла. — Это я вырос на чужой земле, в чужой семье! Я, а не ты!
— Да сколько можно уже, Кай! — Ричард взмахнул рукой, и его голос сорвался на крик. — Отец растил тебя как родного, перестань...
Кай расхохотался. Это был злой, лающий смех.
— Как родного? — переспросил он. — Я всегда был для него чужим. Инструментом для мести. Он меня таким и растил! — Кай раскинул руки в стороны. — Я большую часть жизни провёл на берегах Туманного моря, в заливах и пещерах Безмолвных! Я мёрз там, голодал, учился! А потом ещё почти пять лет лизал пятки старику Вильяму, улыбался его детям и до сих пор мне приходится терпеть эту мерзкую принцесску Кастилию! И всё ради того, чтобы великий и ужасный король Алекс смог отомстить!
Он ткнул пальцем в грудь Ричарда. Его палец упёрся в серебряную пряжку дублета.
— Ты же в это время сидел дома, в Грендоме! Кушал кабанов и перепёлок, пил вино, трахал баб, жил в тепле и сытости! Конечно, Ричард, мы равны! Конечно!
Лицо Ричарда исказилось злобной усталостью.
— Мне надоели твои сопли, — процедил он сквозь зубы. — Ты должен быть благодарен за то, что отец спас вас с матерью от голодной смерти и принял вас в семью!
Кай снова рассмеялся.
— Да, да, да... Спас, — прошептал он. — А потом измучил мою мать до смерти.
— Таковы правила в Симоне! — выкрикнул Ричард.
Кай замолчал. Он стоял, глядя в пол, и его плечи медленно опускались, словно из них выходил весь воздух. Ричард тяжело дышал, но его гнев тоже начал угасать. Он посмотрел на брата и шагнул вперёд. Его рука легла на плечо Кая.
— Я всегда любил тебя как младшего брата, Кай, — сказал он тихо. — Неважно, что делал и говорил отец.
Кай не ответил, он даже не пошевелился. Ричард убрал руку и, сделав шаг в сторону, встал рядом с ним, глядя в то же серое небо.
— Я узнал, что Гарольд уехал из столицы, — произнёс он с деловым сосредоточением. — Похоже, Брендвуд хочет объединиться с Камертоном. Это наш шанс. Брендвуд сейчас очень слаб.
Кай медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по залу и остановился на Гилдоне. Главнокомандующий всё так же сидел неподвижно, глядя в пустоту. Пустая оболочка.
— Мы ещё не закончили войну здесь, — сказал Кай.
— Посади Кастилию в Лендроне и занимайся дальше Аргарионом, — возразил Ричард.
Кай усмехнулся.
— Она тупая как консервная банка. Она не сможет править королевством.
Ричард повернулся к брату и улыбнулся.
— Так она будет под руководством. — Он сделал паузу, и его улыбка стала шире, обнажая зубы. — Я поеду с ней, брат.
Кай посмотрел на него, он видел в глазах Ричарда азарт, который так сильно пугал его с детства.
— Хорошо, — сказал Кай наконец.
Ричард кивнул, хлопнул его по плечу и направился к выходу. Его шаги затихли в коридоре. Дверь закрылась и Кай остался один. Он продолжил стоять у окна, глядя на Дрейнбург, и чувствовал, как холод обсидианового трона всё ещё отравляет его спину.
Глава 12
Трапзон.
Усадьба Хамера стояла на холме, что нависал над окраиной Трапзона, — старое здание из серого камня с остроконечной крышей и узкими окнами, забранными коваными решётками. Хамер почувствовал неладное, едва его конь вылетел на подъездную дорожку, едва он увидел фиолетовые знамёна, что свисали с башен, заменив собой его родовой стяг. Он спрыгнул с седла, даже не привязав коня. Его сапоги ударили по каменным ступеням крыльца, и дверь, которую он распахнул, ударилась о стену с такой силой, что с потолка посыпалась пыль. Слуги шарахались от него, прижимаясь к стенам. Он видел их испуганные, бледные лица, отводящие глаза. Они знали, все они знали.
Хамер взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Перед глазами всё ещё стояла голова Олдрика на копье. Мухи. Кровь. Пустые глазницы. И Крейн, этот щенок, этот ублюдок, был здесь. В его доме, в комнате, которая когда-то была их с женой спальней.
Дверь распахнулась. Хамер застыл на пороге. Комната изменилась, его кровать, где он спал с Изольдой, где появились на свет его дочери, была застелена чужим покрывалом, на столике у окна стоял графин с вином, в камине горел огонь, а в его кресле вольготно развалившись, сидел Крейн. Молодой лорд держал в руке серебряный кубок, из которого пила Изольда в день их свадьбы. Он поднёс его к губам, сделал глоток и улыбнулся надменной, самодовольной улыбкой.
— Я ждал тебя, мой старый друг, — произнёс Крейн, со сладким торжеством. Хамер почувствовал, как внутри него лопается последняя нить рассудка.
Он взревел и бросился вперёд. Его глаза залило кровью, мир стал багровым, и в этом багровом мире не было ничего, кроме лица Крейна, его улыбки, его самодовольства. Хамер схватил молодого лорда за ворот дублета и выдернул из кресла, как куклу. Крейн был лёгким, податливым, и когда первый удар обрушился на его лицо, он даже не попытался уклониться. Кулак Хамера, огромный, как кузнечный молот, врезался в скулу Крейна с влажным, отвратительным хрустом. Кровь брызнула на стену, на камин, на фиолетовое покрывало. Второй удар, третий, четвёртый. Хамер бил его методично, яростно, вкладывая в каждый удар всю ту боль, что клокотала в нём. Лицо Крейна превращалось в кровавое месиво — разбитые губы, расквашенный нос, вспухающий глаз, но он не сопротивлялся, он даже не пытался защищаться. Он просто улыбался, сквозь кровь, сквозь боль, сквозь град ударов. Его губы изгибались в довольной, почти блаженной усмешке, и эта усмешка пугала Хамера больше, чем всё остальное.