Страница 14 из 24
У ворот, прямо в центре каменной площадки, в землю было вкопано копьё. Высокое, с древком из тёмного ясеня, оно торчало из земли, как надгробный крест, и на его острие, насаженная, как кусок мяса на вертел, красовалась голова Олдрика Мордвуда. Время и непогода уже начали своё пиршество: кожа на лице почернела и обтянула череп, придавая ему сходство с мумией, глаза, когда-то серые и пронзительные, были выклеваны птицами, и теперь пустые глазницы зияли, как два колодца, ведущие в преисподнюю, рот был приоткрыт в беззвучном крике, и на губах запеклась чёрная кровь, волосы, седые и редкие, слиплись в колтуны, и в них копошились жирные зелёные мухи, что облепили голову со всех сторон. Их жужжание разносилось над площадкой, и этот звук был хуже любого крика.
Хамер вскочил с коня и резко замер, его ноги словно приросли к земле. Он стоял, не в силах пошевелиться, глядя на то, что осталось от его старого друга. Его лицо побелело, как мел, а потом налилось кровью — густой, тёмной, что прилила к щекам и вискам. Он схватился за грудь, туда, где бешено колотилось сердце, и почувствовал, как пальцы сжимаются на ткани дублета, комкая её. Воздух застрял в лёгких, и он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть — только стоял и смотрел. Смотрел на мух, что ползали по лицу Олдрика.
Дорн закричал. Это был не крик, это был вой, приглушённый кляпом, он вырвался из его груди, как рёв раненого зверя, и в этом звуке было столько боли, столько муки, столько отчаяния, что, казалось, сами камни Башни содрогнулись. Он рванулся в своих путах, пытаясь освободиться, пытаясь броситься к отцу, и верёвки впились в его запястья, раздирая кожу до мяса. По его щекам текли слёзы — жгучие, они прокладывали дорожки сквозь грязь и пыль, и он выл, выл, выл, не в силах остановиться.
Хамер пошатнулся, его колени подогнулись, и он едва не рухнул на землю, но удержался, схватившись за поводья. Перед глазами всё плыло, и он видел только эту голову. Голову человека, которого он обещал взять живым, которому он поклялся, что его никто не тронет, и вот что осталось от этой клятвы. Он резко повернулся. Его взгляд метнулся через долину, туда, где раскинулся лагерь, туда, где должен был находиться Крейн. Лицо Хамера затряслось и исказилось такой яростью, какой он не испытывал никогда в жизни.
— Крейн... — прошипел он сквозь зубы, и это имя прозвучало как проклятие. — Я убью тебя, сволочь. Своими руками. Клянусь богами.
Он вскочил на коня, к которому был привязан Дорн, и ударил пятками по бокам животного. Лошадь всхрапнула и понеслась вниз по склону, к лагерю. Ветер хлестал Хамера по лицу, и его борода развевалась за спиной, как знамя. Дорн, всё ещё связанный, мотался на лошади, как кукла, и его рыдания сливались с топотом копыт. Лагерь встретил их тишиной. Солдаты, что остались здесь, бродили между палатками, их движения были вялыми, неуверенными, и при виде Хамера они опускали глаза, словно боялись встретиться с ним взглядом. Хамер спрыгнул с коня у палатки Крейна — большой, украшенной фиолетовым знаменем, и, бросив поводья ближайшему стражнику, рявкнул:
— Увести его! Головой отвечаете за него!
Двое солдат подбежали к лошади и начали отвязывать Дорна. Тот уже не кричал, только тихо всхлипывал, и его плечи вздрагивали от рыданий. Хамер не стал смотреть на это, он рванул полог палатки и влетел внутрь, готовый схватить Крейна за горло, вытащить его наружу и бить, бить, бить, пока его лицо не превратится в кровавое месиво, но палатка была пуста. Походная кровать застелена, стол чист, бумаги аккуратно сложены. Ни Крейна, ни его оружия, ни его доспехов. Хамер вылетел обратно наружу, и его глаза горели таким бешенством, что стражники попятились.
— Где Крейн?! — прорычал он, хватая ближайшего солдата за грудки.
— В-в усадьбе, милорд... В вашей усадьбе. У леди Милисандры…
Лицо лорда, только что красное от ярости, вдруг стало серым. Его дочь, которой едва исполнилось шестнадцать. И этот ублюдок, этот самовлюблённый щенок, который убил Олдрика и выставил его голову на копье, он там? С ней?
— Какого чёрта... — прошептал Хамер, и его голос сорвался на хрип.
А потом он закричал, это был рёв медведя, раненного в самое сердце. Он отшвырнул солдата в сторону, вскочил на коня и вцепившись в гриву, поскакал к усадьбе. Его жеребец летел по улицам Трапзона, вздымая копытами грязь, и ветер выл в ушах Хамера, но он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца.
Глава 10
Брендвуд. Королевские покои.
Вечер опустился на Лендрон, и его улицы тонули в сером сумраке. Гонец Сед прибыл в столицу на закате. Его корабль пришвартовался в порту ещё утром, но дорога от побережья до столицы заняла несколько часов, и теперь, усталый, покрытый дорожной пылью, он стоял перед массивными дверями королевских покоев. В его руке, дрожащей от усталости и волнения, был зажат свиток, — ответ короля Лиама и королевы Лиззи.
Стража отворила перед ним двери, и Сед шагнул внутрь. Гарольд стоял у окна, глядя на тёмные кроны дубов за стеклом. Королева Лили сидела в кресле у камина. В отличие от сына, она выглядела безупречно, как и всегда. Сед опустился на одно колено и склонил голову.
— Ваше Величество, — произнёс он. — Я привёз ответ из Камертона.
Он протянул свиток обеими руками. Гарольд повернулся от окна и уже сделал шаг к гонцу, но Лили оказалась быстрее. Она вскочила с кресла, пересекла комнату и выхватила свиток из рук Седa. Её движение было таким резким, таким властным, что гонец вздрогнул.
— Но, Ваше Величество, письмо адресовано королю...
Лили бросила на него взгляд. Её глаза сузились, и на лице отразилось такое высокомерное презрение, что Сед осёкся на полуслове, так и не договорив. Он опустил голову, пробормотал что-то невнятное и, пятясь, вышел из покоев. Дверь за ним закрылась.
Лили развернула свиток. Её пальцы слегка дрожали, и она нервно поднесла свободную руку к губам, кусая костяшку пальца. Её глаза бегали по строкам, быстро, жадно, и по мере того, как она читала, напряжение на её лице сменялось облегчением. Наконец она выдохнула и протянула свиток сыну.
— Читай, — приказала она.
Гарольд взял письмо. Его пальцы коснулись пергамента, ещё хранившего тепло материнских рук, и он начал читать:
«Королю Гарольду Брендвудскому, с прискорбием и надеждой.
Мы, Лиам и Лиззи, король и королева Камертона, скорбим вместе с вами о безвременной кончине вашего отца, короля Вильяма, да упокоят боги его душу. Он был нашим верным другом и союзником, и его утрата — это рана, что не скоро заживёт.