Страница 95 из 110
Он вышел на сцену — я до сих пор считаю, что это было лучшее, что он сделал за весь тот год, — взял микрофон и объявил, что смотр окончен, что все молодцы и что автобусы отходят через двадцать минут.
И все зашумели и стали расходиться.
Верка вышла в фойе минут через десять.
Она вышла в пальто, с ключами, и пошла к выходу, ни на кого не глядя, и по фойе шло человек сорок.
И тут получилось то, чего я не ожидал.
Ей стали говорить спасибо.
Не за то, что она — за концерт. Бабы стали подходить и говорить: «Вер, хорошо-то как», «Вер, спасибо», «Вер, ты молодец, что клуб дала».
Штук пять человек подошло.
Ни один из них не обмолвился про то, что все слышали. Все говорили про концерт, про Мишку, про то, что новосёловские обзавидовались.
Верка стояла и кивала.
Потом Кузнецова — та самая, у которой гусь, — подошла и объявила громко, на всё фойе:
— Вер. Ты в среду заходи, у меня капуста квашеная удалась.
— Зайду.
И ушла.
Домой я шёл в двенадцатом часу.
Мороз был сильный, за двадцать, снег скрипел, и над селом стояло то морозное небо, при котором видно всё.
Я шёл и думал про Мишку.
Тринадцать лет он работает в этой мастерской. Я его знаю с детства — он старше меня на восемь лет, я его помню взрослым парнем, когда мне было десять. В той жизни я его знал ещё сорок лет.
Я знал про него всё.
Я знал, что он врёт про медведя, что он один живёт с матерью, что он в семьдесят четвёртом тонул, что он не женился и не женится, что он балабол и что за него всё делают другие.
И я не знал, что он поёт.
Не «поёт хорошо» — что он вообще поёт, что у него есть голос, который сегодня заставил сто двадцать человек встать.
И никто не знал.
Тринадцать лет он стоял в двух метрах от меня, и никто в этом селе, включая его самого, не знал, что он умеет.
Про Верку я думал дольше.
Верку Тюрину я в той жизни знал как «Верку из клуба».
Она у меня в памяти была одной строчкой: заведующая клубом, вредная, всё по описи, муж пил. Всё. Больше про неё в моей голове не было ничего, и я про неё за сорок лет ни разу не подумал отдельно.
И вот я сегодня услышал, как ей сорок лет в марте.
И как она восемь лет одна.
И то, что она попросила — «ты им скажи, что с моего разрешения, мне так надо», — было самое человеческое, что я слышал за весь тот год, и стоило оно ей, судя по голосу, недёшево.
Я шёл по морозу и понимал одну простую вещь.
Я прожил в этом селе двадцать восемь лет в той жизни и полтора года в этой.
И я в нём никого не знаю.
Я знаю, кто где работает, кто с кем в родстве, кто пьёт и кто ворует. Я знаю фамилии и клички. Я знаю, кто в каком году что сделал.
А про то, что у них внутри, я не знаю ни про кого.
Дома мать не спала.
Она сидела при лампе с вязаньем и подняла голову, когда я вошёл.
— Ну?
— Ну.
— Слыхал, как Мишка?
— Слыхал.
Мать отложила вязанье.
— Я его мать помню. Она пела.
Я снял телогрейку и сел.
— Кто?
— Мать его, Загорулькина. Настасья. — Мать смотрела в сторону. — Она в клубе пела, когда я девкой была. У неё голос был такой, что её из района звали.
— И что?
— И ничего. Замуж вышла, четверых родила, двое померли.
Она взяла вязанье обратно.
— Так что он в неё. Только он не знал.
И стала вязать дальше.