Страница 83 из 110
Глава 23
Мишка запил второго вечером, после Дудника.
Это, между прочим, было не событие: у Дудника пили шестеро, и все шестеро пришли в четверг утром помятые, и Прохоров до обеда сидел у бочки с водой.
Такое случается раз в месяц и никого не касается.
Разница была в том, что пятеро в четверг вышли, а Мишка не вышел.
И ещё в том, что Мишка вообще-то не пил.
То есть он пил, как все: на праздники, на свадьбах, на проводах, по субботам иногда, — но он не был из тех, кто уходит в это на два дня. За тринадцать лет в мастерской у него не было ни одного прогула по этой части, и Сомов мне потом это отдельно подтвердил.
А тут было третье ноября.
Седьмого увозили Дробота, и до этого оставалось четыре дня, и Мишка ходил к Дроботам каждый вечер с двадцатого числа, и в понедельник Дроботиха ему обронила — ласково, ничего не имея в виду, — что Коля ложится рано и что, может, не надо каждый день.
Он мне это сам потом рассказал, весной.
Тогда он мне ничего не рассказывал.
Про то, что его нет, я узнал на наряде.
Я читал по тетради, дошёл до третьего комбайна и назвал его фамилию, и никто не отозвался.
— Загорулько.
Молчание.
— Кто его видел?
Мужики переглянулись, и Прохоров, помятый и хмурый, отозвался:
— Он вчера у Коляна остался.
— В смысле?
— В смысле спит там.
Я закрыл тетрадь.
Дальше по инструкции — и по здравому смыслу — надо было делать вот что: отправить кого-нибудь, поднять, привезти, поставить на работу и вечером с ним поговорить.
Так делал Лобанов. Так делал до него Ситников.
Я так и сделал.
— Пашка. Сходи к Дудникам, подними его.
— А если он не встанет?
— Встанет.
Пашка сходил и вернулся через двадцать минут.
— Не идёт.
— Что значит не идёт?
— Он говорит: скажи ему, что я потом приду.
Тридцать человек слушали.
Он пришёл в двенадцатом часу.
Пришёл он не пьяный — то есть не так, чтоб шатался, — но и не трезвый: та стадия, когда человек всё понимает, всё делает, а координация уже чужая.
Пришёл и полез работать.
Полез он на свой третий комбайн, доделывать ту самую гусеницу, которую в понедельник делал с Пашкой и не доделал, потому что на второй звёздочке у него не сходились пальцы.
Я его увидел из выгородки, через окно.
Вышел.
— Мишк.
— А.
— Иди домой.
Он вылез из-под машины и посмотрел на меня.
— Я работать пришёл.
— Ты пришёл в двенадцать. Иди домой, придёшь завтра.
— Мне гусеницу доделать.
— Мишк.
— Петь, ну чего ты. — Голос у него был совершенно обыкновенный. — Я нормальный. Я сейчас доделаю и всё.
И полез обратно.
И тут я сделал ошибку.
Я не стал настаивать.
Я постоял секунд десять, посмотрел на него, прикинул, что до конца смены четыре часа, что он и правда сейчас доделает и уйдёт, что скандал при всех мне на четвёртый день не нужен, — и ушёл обратно в выгородку.
Я его не отстранил.
Через час он полез в редуктор.
Не на комбайне.
На соседнем тракторе стоял ДТ-семьдесят пятый, у которого Клюев с утра гонял двигатель — регулировал что-то по топливной, — и трактор работал на малых оборотах уже часа полтора.
Мишка проходил мимо с ключом.
Что он там увидел, он потом объяснить не мог. Он говорил, что ему показалось, будто с крышки бортового течёт, и он хотел посмотреть.
Он полез рукой.
Он полез рукой под трактор, на работающем двигателе, при включённом вале — не в бортовой, а вбок, между рамой и приводом, — и рукав его телогрейки прошёл в сантиметрах десяти от вращающегося.
Вытащил его Клюев.
Клюев в тот момент сидел в кабине и в зеркало увидел, что кто-то лежит под машиной, и заглушил, и вылез, и вытащил Мишку за ноги, и матерился он потом минут пять.
Ничего не случилось.
Вообще ничего: Мишка встал, отряхнулся, посмотрел на свою руку — целую, в рукаве.
— Ну и чего ты орёшь.
Видели это восемь человек.
Восемь, из них Сомов и Ганин.
Ганин был в мастерской по своим делам, и он это видел от начала до конца, и он к этому моменту стоял уже метрах в пяти.
Он подошёл ко мне сразу.
— Пётр Сергеевич.
— Видел.
— Я обязан составить акт.
— Я знаю.
— Я его составлю сегодня.
Он не спрашивал разрешения и не советовался.
Он сообщал — ровно и без всякого выражения, как сообщал всё, и я в первый раз за полгода не нашёл, что ему возразить, потому что возражать было нечего.
— Составляй.
— Я укажу, что работник находился в состоянии алкогольного опьянения.
— Укажи.
— И что он был допущен к работе.
Вот это было хуже.
— Кем допущен? — спросил я, хотя знал ответ.
— Вами. В одиннадцать сорок вы с ним разговаривали при свидетелях и не отстранили его от работы.
Я стоял и молчал.
— Я не могу этого не написать.
— Я понимаю.
— Мне жаль.
И вот это «мне жаль» было первое человеческое, что я от него услышал за полгода, и произнёс он его в тот момент, когда мне было совершенно всё равно.
Сомов вызвал меня в четыре.
Он не стал ничего объяснять и не стал ругаться.
— Загорулько отстранишь.
— Отстраню.
— Приказ на прогул и на появление в нетрезвом виде. Оба пункта.
— Николай Фомич…
— Оба пункта. Ганин акт уже написал, я его видел. Там ты фигурируешь.
— Я знаю.
— Тогда чего ты мне «Николай Фомич»?
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Ты его в двенадцать должен был домой отправить. Ты его не отправил. Теперь у нас с тобой два варианта: либо мы оформляем всё, либо у нас лежит акт по технике безопасности, а мер по нему не принято.
— Понял.
— Ни хрена ты не понял. — Сомов снял очки. — Ты думаешь, я его наказать хочу? Мне Мишка тринадцать лет как родной. Я его в семидесятом принимал.
Он положил очки на стол.
— Ты про Кузьмина слыхал?
— Слыхал.
— Кузьмина сняли, потому что бумага была. — Сомов встал. — Бумага уже есть. Пиши.
Написал я в тот же вечер.
Писал я эту бумагу минут сорок, хотя писать там было на пятнадцать строк.
Я сидел в выгородке, топил печку, и передо мной лежал лист, и я его начинал три раза.
Первый раз я написал слишком мягко.
Написал так, что получалось, будто человек случайно оказался рядом с работающим трактором, и вообще ничего не было. Порвал.