Страница 82 из 110
Дело было в том, что бригадир на такой пьянке — это конец пьянки. Не потому, что он стукач или зануда, а потому, что при нём нельзя сказать половину того, ради чего люди и собираются: что техника — дерьмо, что нормы дурацкие, что вчера кто-то не вышел, а бригадир не заметил.
Лобанова тоже не звали.
Три года не звали, и я это знал и раньше, и в июне даже думал про это с некоторым злорадством: вот, мол, стоит у забора со стаканом, а мы тут.
Теперь у забора стоял я.
Только у меня и забора не было — я сидел дома и топил печку, а к Дуднику пошли шестеро, и Мишка пошёл, и Пашка, шестнадцати лет.
Ничего страшного в этом нет.
Я это отработал в первой жизни: как только тебя ставят над людьми, из твоей жизни исчезает определённый вид разговора, и обратно он не возвращается никогда. Я знал это в сорок лет, знал в пятьдесят и знал в шестьдесят восемь.
Но в первой жизни это со мной случилось в тридцать пять.
А тут — в двадцать три, и я к этому был не готов совершенно, потому что за полтора года успел отвыкнуть.
В четверг я поймал себя на первом.
Я стоял в мастерской и смотрел, как Прохоров с Клюевым перекуривают у бочки, и они курили минут двенадцать вместо положенных пяти, и я стоял и считал эти минуты.
Раньше я бы этого не заметил.
Я бы сам с ними стоял и курил эти двенадцать минут, и мы бы говорили про то, что зима ранняя, и я бы не знал, сколько прошло.
А теперь я стоял в тридцати метрах и считал.
Подходить и разгонять я не стал, потому что двенадцать минут — это ерунда, и потому что Сомов велел месяц ничего не менять.
Но я посчитал.
И вот это — что я посчитал, автоматически, не собираясь, — было хуже всего, что случилось за ту неделю.
Людка в тот вечер не пришла.
Она не приходила уже три дня — с субботы, — и никакого объяснения этому не было, потому что до двенадцатого оставалось десять дней и дел было полно.
Мать про это тоже не заговаривала.
Она в среду поставила на стол на троих — по привычке, — потом посмотрела и убрала третью тарелку, и убрала так, будто ничего не делает.
В четверг она уже ставила на двоих.
Я про это подумал вечером, лёжа.
Подумал я так: не пришла и не пришла. Устала, в сельпо завоз, до двенадцатого десять дней, дел у неё выше головы.
И заснул.
А в пятницу я к ней не пошёл.
Не пошёл я не потому, что не хотел, и не потому, что был занят, — я в пятницу закончил в семь, и я мог зайти в сельпо к закрытию, и это было по дороге.
Я просто не пошёл.
Я пришёл домой, поел, растопил печку, сел и стал переписывать в новую тетрадь заявки на запчасти, потому что лобановские я разобрать не мог.
И просидел за этим до одиннадцати.