Страница 75 из 110
Что до девяносто первого — восемь лет. Что мне двадцать три. Что за эти восемь лет я проживу треть всей своей второй жизни, и проживу я её здесь, и всё это время я буду либо бригадиром, либо трактористом.
И ещё одну, самую неприятную.
Что я всё равно соглашусь, и что я это уже решил, и что я тяну эти три секунды не для того, чтобы решить, а для того, чтобы потом можно было вспоминать, будто я колебался.
— Хорошо.
— Что «хорошо»?
— Подам.
Аркадий Павлович не обрадовался.
Он вообще никак не среагировал — просто взял ручку обратно.
— К Ситникову зайди в понедельник. Он объяснит порядок.
— Хорошо.
— Две рекомендации нужны. От коммунистов с пятилетним стажем, лично тебя знающих. Найдёшь?
— Найду.
— Кого думаешь просить?
Я об этом ещё не думал.
Я вообще ни о чём этом не думал до этой минуты, и вопрос застал меня врасплох, и я назвал первое, что пришло в голову.
— Лапина.
— Лапин даст, — согласился председатель. — А второго?
— Не знаю.
— Подумай. — Он посмотрел на меня. — И имей в виду: тебе на бюро будут вопросы задавать. Не мне.
Я вышел из конторы в начале шестого.
На улице было темно, сыро и ветрено, и в темноте у забора стоял человек.
Это был Ситников.
Секретарь парторганизации колхоза «Заря» Ситников Владимир Гаврилович, пятидесяти лет, бывший бригадир первой бригады, тот самый, который в феврале на собрании молчал.
Он молчал в феврале двадцать две минуты, пока я говорил, и молчал потом, когда меня ударили, и молчал в июне на правлении, когда решали про Ганина, и я за полтора года не слышал от него ни одной фразы длиннее «здравствуй».
Он стоял и ждал.
— Здравствуй, Пётр.
— Здравствуйте, Владимир Гаврилович.
— Поговорил?
— Поговорил.
— Согласился?
— Согласился.
Он кивнул.
Мы постояли.
— Ты в понедельник ко мне зайди. После обеда.
— Аркадий Павлович говорил.
— Ну вот и зайди.
Он не уходил.
Он стоял, засунув руки в карманы плаща, и смотрел куда-то мимо меня, на конторское крыльцо, и я вдруг понял, что он хочет что-то сказать и не знает как.
— Владимир Гаврилович?
— Я тебе в феврале не помог.
Я не ожидал.
— Я сидел там, — выговорил он, — и я тебя слушал, и я с тобой согласен был по всем пунктам, кроме одного, и промолчал. И когда он тебя ударил, я тоже промолчал.
Он помолчал.
— Ты это, наверное, помнишь.
— Помню.
— Ну вот. Я тебе не буду объяснять почему.
И пошёл к конторе.
Он прошёл шагов пять, потом остановился и обернулся.
— Пётр.
— Да?
— Ты в понедельник придёшь, и я тебе буду объяснять устав, порядок и всё остальное. Так вот, ты меня выслушай и не думай, что я в это не верю.
— Я так не думаю.
— Думаешь. Все думают.
И ушёл.
Про его «кроме одного» я потом спрашивал у него дважды.
Первый раз — весной восемьдесят четвёртого, и он мне не ответил.
Семёныч про назначение узнал последним и отреагировал единственный раз за весь тот год.
Я к нему зашёл в пятницу, сразу из конторы, потому что мне надо было отдать ему литовку — он мне её отбивал в июле, а брусок его я так и не вернул с августа.
Он сидел на своём чурбаке и правил что-то мелкое.
— Егор Семёныч. Брусок.
— Клади.
Я положил.
— Меня с первого бригадиром ставят.
Он не поднял головы.
— Слыхал.
Я потоптался.
— Что скажете?
Семёныч отложил напильник и посмотрел на меня.
— Отца твоего в шестьдесят девятом ставили.
Я про это не знал.
Я стоял и молчал, потому что я про это правда не знал: мне было девять лет в шестьдесят девятом, и никто мне никогда об этом не говорил.
— И что?
— Отказался.
— Почему?
Семёныч взял напильник обратно.
— Спроси у матери.
И больше в тот вечер не проронил ни слова, и я у матери не спросил — ни в тот вечер, ни в тот год.
Спросил я много позже.
К восьми вечера в селе знали.
Знали через Гаврилыча, который в пятницу задержался в конторе, и через Сомова, которому председатель позвонил сразу.
Первым до меня добрался Мишка.
Он прибежал домой, без шапки, и застал меня во дворе, когда я заносил дрова.
— Петь! Правда?
— Правда.
— Бригадиром?
— С первого.
Мишка постоял, переваривая.
— Так ты теперь наряды закрывать будешь.
— Буду.
— А мне пятого отгул надо.
Я засмеялся.
Я засмеялся первый раз за весь тот день, и Мишка обиделся, и я объяснил ему, что смеюсь не над ним, и он всё равно обиделся, и потом спросил ещё раз про отгул.
Отгул я ему дал.
Через неделю, кстати, выяснилось, что зря.
Дома меня ждали.
Дом был вымыт, натоплен и завален: на столе стояли пироги под полотенцами, в сенях — фляга, во дворе под навесом — те самые столы, свезённые со всего села и составленные штабелем.
Завтра была свадьба.
Мать в белом платке гладила мою рубаху на столе, подложив одеяло, и рядом стояла Людка и что-то ей говорила.
Обе повернулись, когда я вошёл.
— Ну?
Я снял телогрейку.
— С первого ноября бригадир.
Мать поставила утюг.
Она поставила его на подставку очень аккуратно, вытерла руки о фартук и села на табуретку, и лицо у неё стало такое, какого я у неё не видел с семьдесят третьего года.
— Господи. Петя.
— Мам, ты чего.
— Ничего. — Она махнула рукой. — Ничего.
Она посидела секунд десять и встала обратно к утюгу.
— Отец бы, — начала она и не докончила.
Людка стояла у стены и молчала.
Она молчала весь ужин.
Она молчала не демонстративно — подавала, отвечала, смеялась там, где мать шутила, — и всё-таки молчала, и я это чувствовал спиной.
Спросила она уже во дворе, когда я пошёл её провожать.
— Тебе дом предлагали?
Я остановился.
— Кто тебе сказал?
— Никто. Я догадалась. Бригадиру должны предлагать.
Мы стояли у калитки. Было холодно, изо рта шёл пар, и от фермы тянуло.
— Предлагали.
— Какой?
— На две семьи. В плане на восемьдесят четвёртый, сдача в четвёртом квартале.
— И?
— И я отказался.
Людка не ответила.
Она стояла и смотрела на меня, и в темноте я не видел её лица, а видел только, что она стоит очень прямо.