Страница 63 из 110
— Нюра со мной сегодня не разговаривала.
— Совсем?
— Здоровалась.
К Людке я пошёл в десятом часу.
Она была дома. Тётя Нюра ушла к Кузнецовым — то ли по мясу, то ли чтоб нас оставить, — и Людка сидела на кухне одна и что-то шила.
Я сел напротив.
— Ты слышал?
— Слышал.
— Они хорошие. Тётка Зоя мне в детстве куклу привозила.
— Люд.
— Что.
— Я в понедельник приду, и назначим.
Она кивнула и продолжала шить.
Я сидел и смотрел, как она шьёт, и говорить мне было нечего, и я начал объяснять — про семьсот десять гектаров, про то, что три дня погоды в сентябре бывают раз в месяц, про то, что если не взять сейчас, то потом и потери, и влажность, и что мужики бы всё равно вышли, и что я не мог не выйти.
Она слушала.
Она слушала внимательно, не перебивая, минут пять, и я говорил и слышал сам себя, и всё, что я говорил, было чистой правдой.
Потом она отложила шитьё.
— Петь.
— М.
— Ты мне сейчас объясняешь, как будто я тебя обвиняю.
— Нет, я…
— Я тебя не обвиняю. — Людка смотрела на меня спокойно. — Я всё понимаю. Хлеб. Я не дура и не барыня, я в этом колхозе выросла.
— Ну вот.
— Ну вот, — повторила она.
Она взяла шитьё обратно.
— Ты в шесть тридцать выехал.
— В шесть тридцать.
— Тебе Лобанов сказал не выходить.
— Кто тебе сказал?
— Клавдия. Ей Сомов.
Она сделала два стежка.
— Ты мог не выйти. Один день. Триста сорок гектаров взяли бы без тебя, взяли бы триста двадцать. Ты вышел не потому, что нельзя было не выйти. Ты вышел потому, что тебе было легче в поле.
Я открыл рот.
И закрыл, потому что это была правда.
Это была абсолютно точная, никем, кроме неё, не увиденная правда, и она её сформулировала за четыре секунды, сидя с иголкой, в двадцать один год.
— Люд.
— Я не сержусь. Ты не думай.
— Я думаю.
— Не думай. — Она подняла глаза. — Мне просто надо было это один раз произнести вслух. Произнесла. Всё.
И больше в тот вечер про это не было ни слова.
Мы посидели ещё с полчаса, попили чаю, поговорили про Мещеряковых и про сервиз, и она проводила меня до калитки, и всё было нормально.
Всё было совершенно нормально.
Двадцатого, пока мы стояли из-за дождя, на нефтебазе работала комиссия.
Про это я узнал не сразу и по кускам, потому что в те дни мне было не до Кузьмина.
Приехало трое: двое из районного объединения и один из финотдела.
Они просидели там два дня, всё пересчитали, всё перемерили, подняли книги за три года и уехали, ничего никому не объявив.
Кузьмин ходил после этого точно такой же.
Он так же сидел в будке, так же наливал чай, так же говорил доброжелательно, и по нему нельзя было сказать ровным счётом ничего.
Двадцать девятого он выдал мне без единого слова остаток лимита — двенадцать тонн, полностью по бумаге, с накладной, оформленной так, что и придраться нельзя.
Я потом эту накладную вспоминал.
Веник в те же дни ходил довольный, потому что «сработало», и один раз сообщил мне, что районное объединение подтвердило получение акта и что назначена проверка.
— Я знаю, Эдуард.
— Вы, по-моему, опять недовольны.
— Я занят.
Он посмотрел на меня, кивнул и ушёл, и я потом полдня думал, что надо было ему что-то объяснить, и не придумал что.
Зину я в те дни видел один раз, в конторе, второго октября.
Она сидела над сводкой и считала.
— Лыткин.
— Я.
— По вашему звену три тысячи двести центнеров. Это второй результат.
— А первый?
— Дудник. Три тысячи четыреста.
— У него комбайн лучше.
— У него комбайн хуже, — не поднимая головы. — У него «Нива» семьдесят девятого, у вас восемьдесят первого.
— Тогда он молодец.
— Он молодец.
Она перевернула лист.
— У вас свадьба перенесена?
— Перенесена.
— На когда?
— Двадцать девятое.
Зина записала это в свой рабочий блокнот — не в клеёнчатый, а в обычный, — и я на секунду подумал, зачем ей это.
— У меня по двадцать девятому наряд на вывозку, — объяснила она, не дожидаясь вопроса. — Сниму людей.
— Спасибо.
— Не за что.
Хор в эти дни ожил.
С третьего октября он собирался уже три раза в неделю, потому что уборка кончилась и вечера освободились, и в клубе с шести до восьми стоял такой гул, что Верка мыла фойе с закрытой дверью.
Их было пятнадцать.
Дробот вёл низ, Прохоров стоял в строю, Мишка пел мимо, и Нина в первую же неделю после уборки заставила их разучить второй номер.
Уборку мы кончили третьего октября.
Взяли четыре тысячи четыреста восемьдесят гектаров из четырёх с половиной тысяч. Двадцать гектаров ушли под снег на Сухом логу — они там ушли под снег и в прошлом году, и в позапрошлом, потому что это Сухой лог.
Урожайность вышла двенадцать и четыре.
Это, между прочим, был лучший результат за пять лет, и в районе нас поставили вторыми, и Аркадию Павловичу дали грамоту.
Комбайны ставили на хранение четвёртого и пятого.
Это отдельный день в году, и он невесёлый.
Машины сгоняют в один ряд за мастерской, сливают воду, снимают ремни и цепи, вынимают аккумуляторы, поднимают на подставки, чтобы не садились скаты, и накрывают чем есть.
Брезента у нас на всё не хватало никогда.
В тот год хватило на пять комбайнов из одиннадцати, остальные накрыли рубероидом, старыми транспортёрными лентами и щитами, и все понимали, что за зиму под этим наберётся снега и весной мы опять будем выгребать из бункеров воду.
Веник по этому поводу написал.
Он написал служебную записку про необходимость приобретения укрывного материала, приложил расчёт по площадям и подал Сомову, и Сомов её взял, прочитал и молча положил в папку.
— Не дадут, — объяснил он Венику.
— Я знаю. Но пусть будет.
Сомов на него посмотрел и в первый раз на моей памяти ничего не возразил.
А я в тот день, слезая с кабины в последний раз, поймал себя на дурацком чувстве.
Мы отработали шестьдесят четыре дня. Я в этой кабине с первого августа провёл больше времени, чем дома, и знал в ней каждый звук, и разговаривал с ней вслух.
И вот всё, и до июля она стоит под рубероидом.
Санька в это время сливал воду.
— Дядь Петь.
— Ну.
— А в июле её опять из-под этого доставать?
— Опять.
— Дурдом.
Это было, по-моему, самое длинное высказывание, которое он сделал за всю уборку.