Страница 105 из 110
Глава 31
Третья рекомендация мне понадобилась в марте.
По уставу требовалось три — от членов партии с партийным стажем не менее пяти лет, знающих вступающего по совместной работе не менее года.
Две у меня были.
Лапин написал в ноябре за три минуты, ни о чём не спросив. Митрич принёс двадцатого февраля, на другой день после собрания, и принёс сам, в контору, и отдал Ситникову, а не мне.
Третью я искал три недели.
Искал я её плохо, и вот почему.
В нашем хозяйстве членов партии было сорок один человек. Из них с пятилетним стажем — тридцать четыре. Из них знающих меня по совместной работе — практически все.
То есть выбор был большой.
Только я его не делал.
Мне надо объяснить, почему я не пошёл к очевидным.
Очевидных было четверо.
Сомов — знает меня с шестнадцати лет, принимал в мастерскую, в партии с пятьдесят восьмого. Он бы дал не задумываясь.
Лобанов — в партии с семьдесят четвёртого, и он бы дал, и, я думаю, дал бы с удовольствием.
Гуров — с семьдесят второго. Дал бы молча.
И Аркадий Павлович.
К председателю я не пошёл потому, что рекомендация от председателя — это не рекомендация, а распоряжение, и все бы это поняли именно так.
К Сомову не пошёл потому, что мне было неловко.
Неловко было потому, что я в ноябре при нём писал приказ на Мишку, и потому, что он мне тогда велел «пиши», и потому, что мы после этого ни разу к этому не возвращались.
К Лобанову не пошёл по понятной причине.
Я у него забрал бригаду. Он бы мне дал рекомендацию и написал бы там всё хорошее, и мне после этого нельзя было бы смотреть ему в глаза.
К Гурову я почти пошёл.
Дошёл до кузни, постоял, посмотрел, как он работает, и не зашёл.
Почему — я тогда не понял.
Понял я позже: у Гурова десятого июля был год без вина, и мы с ним про это тогда поговорили ровно тремя фразами, и просить у него после этого бумагу означало обменять тот разговор на бумагу.
Так я и остался с двумя рекомендациями и с бюро в марте.
Двадцатого марта, во вторник, Ситников остановил меня в конторе.
— Пётр. Ты третью нашёл?
— Нет.
— А ищешь?
— Ищу.
Он посмотрел на меня.
— Врёшь ты. Не ищешь.
И пошёл дальше.
Через день я пошёл к нему домой.
Пошёл я вечером, в четверг, двадцать второго марта, и пошёл я, честно говоря, не за рекомендацией.
Я пошёл спросить, кого попросить.
Секретарь парторганизации — это как раз тот человек, у которого такое спрашивают: он знает, кто даст, кто откажет и от кого рекомендация будет хорошо смотреться на бюро.
Жил он на верхнем краю.
Дом у него был обыкновенный, пятистенок, купленный в семидесятом, с палисадником и с двумя окнами на улицу.
Жена его была на ферме — она в вечернюю смену.
Он открыл сам.
Внутри было чисто и пусто.
Не так пусто, как у Семёныча, — у Ситникова были шкаф, диван, ковёр на стене, телевизор «Рекорд», — а пусто в другом смысле.
Не было ничего лишнего.
Ни фотографий, ни грамот на стенах, ни книжек на виду. Дом человека, который в нём только спит.
— Садись. Чаю?
— Давайте.
Он поставил чайник на плиту и сел напротив.
Ему было пятьдесят лет. Крупный, седеющий, с тяжёлыми руками, которые он всегда держал на коленях.
Я его помнил из той жизни.
Помнил я его так же, как всех: он был секретарём до восемьдесят седьмого, потом перестал, потом работал завхозом в школе, и умер он в девяносто восьмом, и на похоронах было человек тридцать.
Больше я про него не помнил ничего.
Начал я издалека и сразу запутался.
— Владимир Гаврилович, я вот по какому вопросу…
— По третьей.
— Да. Я хотел спросить, у кого лучше.
— У Сомова.
— Я к Сомову…
— Не пойдёшь. Понятно.
Он снял чайник и стал разливать.
— К Лобанову тоже не пойдёшь. К Гурову ходил, но не зашёл.
Я поднял голову.
— Откуда вы знаете?
— Он мне доложил.
Ситников поставил передо мной кружку.
— Он мне в понедельник: Лыткин у кузни стоял минут пять и ушёл. Спрашивает, не случилось ли чего.
Дальше мы минут пять пили чай молча.
Молчал он хорошо — не тяжело, как молчит человек, который ждёт, а спокойно, как молчит человек, которому нормально.
Потом:
— Я тебе дам.
Я не сразу понял.
— Что дадите?
— Рекомендацию. Третью.
Я поставил кружку.
— Владимир Гаврилович, вы же секретарь. Вам же нельзя.
— Можно. Секретарю не запрещается. Просто обычно не дают, чтоб не было разговоров.
— А тут?
— А тут будут разговоры.
Он отпил.
— Пусть будут.
Тут надо сказать, что я в этот момент испытал.
Я испытал облегчение — вопрос закрывался, и закрывался хорошо.
И одновременно я понял, что что-то не так.
Не так было то, что он предложил сам. Он предложил сам, до того как я попросил, и он про это знал заранее, потому что успел выяснить, куда я ходил и куда не ходил.
То есть он это решил не сегодня.
— Владимир Гаврилович.
— Что?
— Вы это давно решили?
Ситников посмотрел на меня.
— В феврале.
— Ты у меня спросишь почему. И я тебе отвечу, потому что я тебе с октября должен.
Он поставил кружку.
— Ты в октябре меня спросил, помнишь? Я тебе тогда ответил, что не буду объяснять. Ну вот, я буду.
— Владимир Гаврилович, не надо.
— Надо.
Он встал, подошёл к шкафу, открыл нижнюю дверцу и достал оттуда картонную папку с завязками.
Папка была старая, потрёпанная.
Он положил её на стол, но не развязал.
— Я в этом хозяйстве с пятьдесят шестого года. В партии с шестьдесят второго. Секретарём с семьдесят девятого.
— Знаю.
— Ни хрена ты не знаешь.
— В шестьдесят четвёртом году я выступил на отчётном собрании.
Он сел обратно.
— Мне было тридцать лет. Я был бригадиром второй бригады. Председателем у нас тогда был Кабанов Пётр Никифорович.
— Слышал.
— Что слышал?
— Что был такой.
— Ну вот. — Ситников положил руки на папку. — Я на него выступил.
Он помолчал.
— Я выступил по трём пунктам. Первое: приписки по кормам. Второе: он списывал технику и продавал в соседний район. Третье: он взял в дом стройматериалы со склада, и это видели семь человек.
— И что?
— И всё было правдой. Всё до последнего слова.
Дальше он рассказывал минут двадцать.